|
Курица-шахидка
Он хотел в Чечню молодые годы напролёт.
Бывают разные интересы. Одни хотят присутствовать во время операции, когда беспомощного потрошат, или побродить туристом по гулкому моргу. Другие – отправиться на крайний север, в безвыходную мерзлоту. Третьи – прыгнуть с тарзанкой, сквозь голубые небеса вопя: «Аллилуйя!». А Степан хотел в город Грозный.
Не из страсти к экзотике, но и из этой страсти тоже, чего скрывать.
Он многих просил составить ему компанию. Сокурсника Олежу, похожего на цаплю.
– Какие планы? В Чечню не хочешь?
Олежа (к тому времени он помирился со своей Светкой и собирался сыграть свадьбу) разразился смехом. И сказал, назидая:
– Чувак, тебе жить надоело? Ты ищешь прикола? Чувак, лучше прыгни с тарзанкой.
Как он мог сравнить подобную дрисню с Чечнёй? Дристун на ветру!
Чечня не развлечение, – думал Неверов.
Чечня – это та точка, та возвышенность, над которой парит инфернальный двуглавый орёл. Всякий вечер двумя клювами он расклёвывает свежую печень. Это жуткое порно. Чечня прикована. Стёпа заглянет туда, чтобы найти трудягу – двухголового орла, – обагрённые мудрые клювы, стеклянный закат четырёх очей... Заглянет, чтобы обнаружить прикованного горца, рычащего и сизобородого... С печенью, раздолбанной, как влагалище...
Неверов предлагал поехать в Чечню другим ребятам-соцфаковцам. Отказывались. Слушали, как анекдот. Неудачный и даже бестактный. Их раздражала такая затея, возможно, напомнив об опасности террора в их повседневной жизни – быть взорванными дома или в метро.
Как-то Стёпа приехал в гости к однокурснице Даше, и они остались. Она мечтала о замужестве, провинциальная девочка. Строила наивно-хищные виды на Стёпу. Она желала ублажить в нём самца – и поставила ему суровую музыку. За распитием водки с колой у неё на кухне они слушали диск покойного блатаря Круга. Да и крупноват был Стёпа телом, ни дать ни взять молодой Круг. Входя в роль Круга, Стёпа спросил хриплым голосом забавника:
– Даш, поедешь со мной в Грозный? На денёк.
(Так задорно могла бы начинаться одна из песен Круга...)
Девушка согласилась. Но поняла его по-своему.
– Ты хочешь серьёзных отношений, да? Признайся, ты меня проверял, да? – потревожила среди ночи, слюняво шепча на ухо.
– Чего?
– Ну это... в Чечню... как в разведку... Ты проверял? Ну... как жена декабриста... – блеснула в душной тьме познаниями студентка.
– Нет. Я просто предложил тебе Чечню.
– Хам. – Она отвернулась.
И пропала. Утром расстались, неделю она избегала его в коридорах вуза, да и он не особо преследовал. Чечня противоположна ЗАГСу.
Раз прикола ради Стёпа обратился к панкам.
– Поехали к чеченам? Я плачу. Это бодрит дух! Это против сытого мира! Айда к чеченам, мужчины.
Сказал это ребятам, тусовавшимся близ метро «Чистые пруды». С компанией раскорякой бухал коктейли расхристанный небритый мужик, чьи слезливые глаза были окружены острыми чернявенькими морщинками. Мужик оказался каким-то арт-директором. Только что он выдал ребятам пятисотрублёвку, и они слушали его доверчиво, как буратины, передавая по кругу бутыль красного вина.
Арт-директор самолюбиво начал бычить на Стёпу:
– Слышь, толстый. Тебе, малыш, комсомольцем быть. Жалеешь небось, малыш, что при совке не жил?
– Дядя Миша, разбить ему ебло? – тут же поддержал агрессию неформал с бескровно-условным личиком.
Стёпа сбежал от них по сырым ступенькам.
Шли годы. Он стал предлагать Чечню нацболам, либералам, скинхедам, коммунистам. И эти – все были за. Кто-то сострадал Чечне, кто-то был готов бросить на неё в полёте одну большую бомбу, но затея чеченского трипа окрыляла каждую политическую птицу.
Наконец он понял: в Чечню поедет один.
На один день.
Луиза родилась в Бамуте. Светская советская семья. За стеклом, рядом с сервизом, хранился декоративный Коран, узорчато-непонятный, который не открывали. У отца на столе лежали мудрёные чертежи, к обоям были приколоты схемы взрывчаток, на книжных полках толпились фолианты по химии. Потом – волнения, горячие разговоры взрослых. Сходы. Листовки. Общий клубок нервов. Луизе было двенадцать, когда её мама, врач-терапевт, умерла от инфаркта прямо на работе, в поликлинике. Это был 92-й. Луиза пошла в «кружок суфистов». Надо знать корни своего народа, заново открыть веру, – так говорили кругом. Вёл занятия шестнадцатилетний паренёк. Огненно-рыжий. Весёлый. Руслан. Раз вечером Луиза принимала душ, отчего-то вспомнила о рыжем, думала про его сросшиеся брови, отдаваясь горячему пару, и сама не поняла, как влюбилась...
В 94-м у Луизы появился жених из родственного тейпа. Ей было четырнадцать, ему семнадцать. Их поженили. Грубый, уже мужик, презрительный, даже на религию он хмыкал и криво ухмылялся. Он повёз её в Грозный. И тут началась война.
Русские ударили по Бамуту. По дому, в котором выросла Луиза. Груды кирпича, нога в тапке. Землетрясение, грянувшее с небес. Папу убили. Луиза осталась с родителями мужа. Тот ушёл в ополчение с тремя братьями. Старики и женщины скрывались сначала в подвале, затем перебрались в горный аул. Ночью усталая Луиза, замаявшаяся за день, не могла заснуть. Днём старуха шипела на неё, щипала кривыми ногтями, старик дурашливо лез, пихал в бок, страшно подмигивая, а бедняжка вела хозяйство. Её друзьями были овцы. И цыпки на руках.
96-й год. Перемирие. В аул заехал муж. Пьяный. В кожанке. Небритый. Ходил шатаясь и ударяясь. Говорил остервенело: «Я полюбил турчанку! Бога нет. Бог – это секс...». Ночью он крыл Луизу...
– Ты меня разлюбил? – шепнула она.
– А тебе чё? – И он ответил ей русской пословицей: – Курица не птица, баба не человек...
Один его брат погиб в войну. Другой погибнет в фильтрационном лагере Каракозово. Сам Аслан в 99-м году станет ментом, перейдёт к федералам, и будет убит в 2002-м при обстреле из гранатомётов отделения милиции под Ведено.
Неверов ехал в Грозный в купе. Жара. В Ставрополе из поезда не дали выйти. На станции стояли солдаты. В соседнем купе гортанил ребёнок. В другом, открытом настежь, постоянно пили чай два молчаливых старика в пепельных папахах. Из-под папах стекал, блестя, пот. Они были похожи на актёров-неудачников. Несколько раз по вагону проходила милиция с собакой. Патруль требовал объяснить цель путешествия. Стёпа отвечал: «Хочу посмотреть российский город». – «Российский? Он не российский, а чурок», – сказал милиционер.
Грозный встретил обилием тёмных одежд. Неверов обнаружил, что города нет. Каждый миллиметр прострелен. Развалины, побеждённые шоколадного цвета бурьяном. Обломки небольших, сельского типа домов. Почернелые каменья. В город врезался метеорит. Или огромный двухголовый орёл пронёсся, крыльями смахивая дома, исправно скусывая головы двумя клювами... Но местами город опять вырастал. Стояло несколько свеженьких, неправдоподобно аккуратных зданий. На фоне лета они были словно из тёплого снега – жутко нереальные. В их виде была заданность новых пожаров и обвалов. Зато уверенно и мрачно зеленел гигантский купол мечети, окружённый лесами и вспышками электросварки. Были люди и машинки, возникавшие и исчезавшие среди развалин, иногда люди-машины сгущались, Стёпа замечал пробки из людей и машин, но взглянешь внимательнее – уже рассеялись. В центре города на проспекте тучные женщины орошали низкие молоденькие ёлочки водицей из шлангов. Город не пугал, не впечатлял, а внушал тоску. Степан пообедал в кафешке «Жемчужина» на первом этаже сплющенной пятиэтажки. Кафе было поделено на закутки, каждый закуток прикрывала несвежая синяя занавеска. Поел ягнёнка. Выпил горячего чая с молоком и солью. Этот чай назывался «калмыцкий», как объяснила официантка в синем платочке. Можно было выпить и водки. Но для Степана чай с солью, пожалуй, и стал главным ярким опытом путешествия в Грозный. Он приехал на вокзал за три часа до отправления. Ждал там поезд в пахнущем хлоркой продуваемом напряжённом зале, закрыв глаза, постоянно щупая присутствие кошелька и паспорта в кармане.
Луизу завербовали.
Рано утром она привязывала калитку, рядом колебалось овечье стадо.
– Дай, пожалуйста, воды, – попросил путник.
Рыжий запылённый человек, сгорбленный, с зелёной повязкой, по которой змеилась вязь. Она узнала его. Рыжий парень из суфистской школы. По одной фразе узнала его весёлый голос, со временем надтреснувший, но весёлый, весёлый. Она, развязав калитку, сбегала за водой, а потом он проводил её до горного пастбища. Солнце тянулось вверх.
– Почему ты пасёшь баранов? Разве это женское дело? – спрашивал Руслан.
– Я бесправна...
Он почесал переносицу, где сходились брови. И заговорил о Боге. О мести. О том, что несчастная жизнь искупается адским мигом, когда ты вместе с болью и алыми брызгами вплетаешься в сладостную вечность рая. И опомнившись, находишь себя в первых рядах праведников.
– Хочешь отомстить за отца? Хочешь за себя отомстить? Измениться. Обрести божественную сущность... Хочешь стать равной мужчине и даже выше мужчины?
– Хочу. – Луиза поправила лазоревый платочек.
– Хочешь стать высшим существом?
Он говорил с ней как с человеком. Как с равной. Убеждал, не приказывал. Лучи его глаз пронзили её душу и залили божественным светом. Она жадно впитывала эти лучи.
– Тебе надо в Москву. Там поселим. Только платочек в нужный день надень! – Сказал он в рифму. – С платочком туда пойдёшь! – И он показал пальцем вверх, где уже царствовало солнце.
– А старики?
– Старики?
– У которых я живу…
– Рождённый ползать, летать не может... – Он учился в советской школе и знал, что сказать. – Не бойся. Мы их закошмарим. Они тебя сами в дорогу соберут.
К июлю всё было улажено. Луиза, подготовленная, собранная в дорогу, загрузилась в поезд «Грозный – Москва».
– В Москву? – Степан заглянул в открытое купе, где, уткнувшись в окно, сидела она.
Луиза посмотрела на незнакомца. Он увидел её облик, курочка-чернушка, волнистые чёрные волосы, придававшие её чертам шизоидную остроту. Красивая. Горящие глаза. Он стоял в проёме, глядел под стук колёс, и вспоминал другую кавказскую девушку, которую со скинхедами застиг в подмосковной электричке. Он вспомнил, как та вскочила, защищая старика, кофта задралась, и показался пояс шахидки. Нет, с ними лучше деликатно...
Ей нельзя было замыкаться, и она, пугливо сглотнув слюну, изобразила улыбку. Степан шагнул в купе. Сел напротив.
– Не помешаю?
– Нет.
– Значит, в Москву?
– Да.
– И я в Москву.
– Москвич?
– Он самый. А ты... отсюда?
– Да.
– Откуда? Из Грозного?
– Нет. Из Бамута.
– Его же разбомбили!
– Я там раньше жила.
Трясло. Она не понимала: её так изнутри трясёт или это поезд мчит по неровной местности. Надо было с самого начала запереться в купе...
– Ты раньше в Москве была?
Она покачала головой, и прокляла себя за откровенность. Может быть, замкнуться, и его выставить? Пухлый московский придурок. Как бы он не прицепился, или заподозрит ещё неладное, и что потом?..
– Зачем ты был у нас?
– Гулял.
– Гулял?
– С вашими девушками гулял. – Слыша свой голос как чужой, зачем-то сказал Неверов.
Она молчала. Да, он почуял: можно над ней пошутить, будет безответна, есть ей, что терять...
– Наши девушки скромные, – сказала Луиза.
– Ты?
– Что?
– Говорю: и ты?
– Я тоже. – И она отвернулась в окно, где неслись смазанные картины.
– Такие девушки сочные! Но я ни одну не захотел. А тебя я хочу. Хочу попросить об одном одолжении...
– Каком? – спросила она в стекло.
– Назови своё имя.
– Луиза. – Опять смотрела не на него.
– Степан. Красивое имя? Как барабан. Сте-пан. Сте-пан. Луиза, как скрипка. Луи-иза. Луи-иза. Что ты слушаешь?
Она тотчас поняла этот вопрос, понятный всякому молодому человеку на постсоветской земле.
– Я в детстве любила «Наутилус».
– Я думал, мюзиклы любишь. Норд-Ост... Не обижайся. «Наутилус» клёвый. Видишь там на горе-е-ее возвышается крест, – проблеял Стёпа. – Я знал автора песни Илью Кормильцева. Я его видел в кафе, куда он приходил читать стихи. Он умер. В Лондоне. Там ваш Закаев сидит.
– Что ты ещё знаешь? – вдруг неприязненно спросила девушка.
– Знаю свой номер телефона.
Она рассмеялась. Он достал ручку и клочок бумаги из кармана и на тряском столике записал. Взяла бумажку и спрятала в юбку.
– А у тебя есть? – сказал Стёпа.
– Зачем?
– Хочу подарить полную коллекцию альбомов «Наутилуса».
– Не надо. Тебе понравилась Чечня?
– Очень. Я всегда мечтал у вас побывать.
– Почему у нас? У вас.
– У нас?
– Вы же воевали, чтобы мы у вас были.
– Теперь мир, – сказал Неверов глумливо. Она не ответила. – А фильмы ты любишь?
– Я один фильм смотрела хороший. «Матрица».
– Первая часть?
– Я одну смотрела.
– Там ещё две части...
– Я не смотрела.
– Луиза.
– Что?
– У тебя в Москве кто?
На её лице читалось сомнение, как ответить.
– Еду к дяде.
– А у меня квартира пустая. В центре. Кремль из окна виден. Родители на даче торчат. Целый месяц будут за городом. Они на грядках ползают. Поживи у меня.
Она зевнула и придумала повод его отвадить:
– Извини, пожалуйста, можно я буду спать?
Стёпа встал, наклонился, поцеловал. Чмокнул в щёку. Луиза не была научена: как себя вести в такой ситуации. Заметив её податливость, он тотчас сместил поцелуй. Он целовал её в губы. Она не открывала их, но не мешала. Он потянул поцелуй, руками сжав её тёплую голову с загнанными мыслишками, и ушёл к себе. Трясло. Она так и не заснула.
– Налегке... – присвистнул Стёпа, протягивая руку с платформы.
Она соскочила. На плече кожаная сумочка. Пошла рядом. В Москве был день. Остановилась.
– Не потеряемся. Пока.
Неприметный пшеничный паренёк встретил Луизу на выходе из вокзала. Подступил вплотную, моргнул:
– Через два дня будет машинка. Сейчас отвезём в общагу.
– Я познакомилась с русским. Мы вместе ехали. Он приглашал меня жить к себе. Дал телефон.
Пшеничный резко зажевал жвачку, которая до этого покоилась за щекой.
– Где он?
– Ушёл.
– Что ты ему сказала? Кто он?
– Не знаю.
– Зачем он ездил к вам?
– Ему было интересно.
– Я говорил: надо было к тебе приставить своих. Ладно. Дай его номер, будем узнавать. Сейчас езжай со мной. Идём, тачка на той стороне проспекта. Может, правда, лох? Тогда ему позвонишь. Может, так и выгодней. Надо понять. Он лох?
– Не знаю...
Звонок от неизвестного абонента.
– Алло!
– Алло! Алло! Степан!
– Я слушаю.
– Это я – Луиза! Я приняла твоё предложение. Можно у тебя пожить?
«Безыскусная девочка»…
– Отлично. Запиши адрес... Метро «Кропоткинская». Там рядом памятник Энгельсу. Каменный мужик. С бородой и руки скрещены. У памятника через час.
Луиза объяснила: дядя уехал по делам и вернётся через месяц. Жить одной в пустой квартире – неохота. Стёпу забавляло: взять к себе чеченку. Он решил расшевелить её – загрузить книжками, фильмами и разговорами, совершить с ней «сексуальную революцию». Они не обговаривали условия жизни – он показал ей общую кровать. Луиза долго торчала в ванной, ждал. Она пришла в зелёных трусиках, прикрывая груди. Встала на кровать, перешагнула его тело и улеглась к стене.
Он сунул руку, она пихнула локтем.
В темноте он шептал ей нежное в волосы. Она выставила назад локоть.
– Луиза! Мы же вместе... Зачем ты так?
– Я могу уехать.
Кончик её носа касался прохладных обоев, а в остановившемся зрачке цвёл один образ. Партизан с пыльной повязкой на лбу жадно пьёт из ведёрка. Опрокидывает на лицо последние капли, и зелёная повязка свежеет, и оживает белая змейка надписи...
– Я буду тебе готовить, – шепнула она.
Он ушёл в туалет, вернулся. Луиза сидела в гнезде постели, и глаза её подозрительно мерцали сквозь сумрак. Ногтем она ткнула ему в белый животик:
– Ты как беременный.
Степан обиделся:
– Ну если беременный, то на очень ранней стадии.
И опять лежали рядом, он давил её сзади и дышал в волосы:
– Пожалуйста... Ты красивая...
– Степан! – вдруг истошно потребовала она в стену. – Прекрати!
Он замер, оглушённый.
Настало утро. Луиза была, словно город Грозный. Сочетание развалин и недостоверных новостроек. Скучный город, плохо применимый для жизни. Неверов пробовал возбудить её гнев.
– Если бы нас оккупировали, все бы заткнулись в тряпочку, а вы герои! Вас истязают, топчут, стреляют, мы вас мучаем по праву сильного, трусливо вас мучаем, а вы снова и снова сражаетесь!
Луиза говорила, что не понимает в политике.
Смотрели ящик, дневные новости, и Луиза говорила, что завидует московской чеченке, ведущей новости. «Она устроилась в жизни».
Стёпа сбегал купил мяса, а ещё свежие трусики и бюстгальтер, и соблазняющий дар – красные каблучки. Она сделала долму. Без роздыху смотрела телек, выходила на балкон, втягивала воздух и озиралась, а из дома выходить отказалась. Будто бы нагулялась в первые часы после приезда, тогда и на Красную площадь зашла. «Нестрашная», – односложно оценила площадь Луиза, но врала, площади она не видела.
У него было ощущение, что она слепая, глухая или немая, что его слова до неё не доходят, что у неё не хватает какого-то органа чувств. Он хотел пробиться к ней. Она ему казалась даже не человеком.
Но одновременно он чувствовал, как в нём просыпается нездоровое тяжёлое влечение. В нём зашевелилась влюблённость отвергнутого – романтичная и физиологичная.
Родители звонили с дачи и спрашивали: всё ли дома в порядке? Стёпа подтвердил.
Он доверял Луизе квартиру, где никаких богатств не хранилось. Уехал, напился, вернулся поздно.
И опять было утро. Они сидели за завтраком. Носилась оса. За окном дождик сёк город, мелкой дрожью колотило понурую зелень. Виднелся Кремль, от влаги темневший.
– А правда, много ваших девчонок наши солдаты трахали?
Она намазывала джем на горячий хлеб, ему и себе, и спокойно ответила:
– Не знаю...
– У вас в Грозном я видел бутылки вокруг сортиров. Пластиковые. Знаешь?
– Знаю.
– У вас зады не вытирают. Мокрыми руками копаются в задницах, и всегда при себе держат бутылки с водой. А если с газированной? Щиплет, наверно, приятно? Луиз! Ты тоже так подтираешься. Да? Я заметил, ты после туалета запиралась в ванной...
– У нас есть слово «харам», – сообщила она женственно высокомерно – Харам или грех. Для нас – харам. – С тем же высокомерием мелочил летний дождик, так же женственно звенела оса, патрулируя воздух у её смуглого лица.
– Туалетная бумага – грех? – возмутился Неверов.
– Не говори, чего не знаешь.
– А метро взрывать – харам? Я тогда за полчаса до взрыва ехал, мог бы здесь уже не сидеть.
Она уронила капельку джема на клеёнку:
– Поешь...
– Ты это кому?
– Осе.
– Молодцы, да? – захихикал он. – Народ-взрывотехник... Я на Норд-Осте был. Прикинь, какой плакат видел у людей русских? «Чеченцам – Освенцим»... Весёлая рифма?
– У тебя похмелье, – жёстко сказала Луиза.
Накануне ночью он разбудил её, пьяный. Включил канал МТV. Подпевал во всё горло якобы на английском. И слепо шарил по её телу, а она отбрыкивалась. Она бы перебралась в другую комнату, но это – «родительская», видите ли, ей запрещено туда идти. К счастью, он быстро вырубился. Посапывал, довольный, сипло выдыхая, будто бахвалясь. Молодой парень, никакого спорта, стыдоба. Что сегодня? День пробудет дома? Откроет книжонку, где станет читать про наркотики и разврат? Она уже поглядела ядовитые яркие книжки на его полке. Она косилась на него, и в глазах её зрела ярость. Ярость звенела в ней звоном невесты. Луиза думала о нём, как наседка, как хохлушка. Таковы кавказские женщины, они домовиты, скоро присыхают... Но кто он ей? А она? Она – кто?
«Я забываю, кто я... Скорей бы меня призвали!» – подумала, откусывая хлеб с джемом, и набила рот, и зажевала сплошную горечь.
– Слушай, я сам готов завтра взрыв сделать... – сказал Стёпа. – Вот только много сволочи останется. Почему не взорвать их всех? Пускай знают, что такое жизнь в её восторгах и болезнях! Пускай вера пробуждается! Вера в несчастный случай. Весь мир один взрыв в себя вберёт. Хорошо взорваться! Развеяться, долететь... туда... туда куда-то...
Он как бы пародировал её любимого наставника. Рыжего учителя-партизана.
– Я ведь и так взрываюсь, – продолжал Степан, – только медленно. Жизнь прожигаю, значит – медленно взрываюсь. Развеиваюсь чуть не каждый вечер. Я бы и взорвался одним махом, а вот... нечем!
Луиза цапнула рукой возле лица, ухватила осу, и стала сосредоточенно растирать её между большим и указательным пальцами.
– Что ты делаешь? Она укусит.
– Уже укусила, – тонко сказала Луиза.– Но я её убила.– Слезинки блеснули в чёрных глазищах.
После завтрака Степан ушёл. В те дни у него начинались общие дела с движением АКМ, о котором в следующей главе. Луиза осталась одна.
У неё зазвонил мобильник. В юбке. Она откликнулась с четвёртого звонка, суетливо закричала:
– Алло! Алло! Алло! – словно бы дальше собиралась крикнуть: «Акбар», в этом её крике умирала курица, добрая молодая женщина, которой безжалостно отхватывали голову...
– Я поняла, – сказала она, накинула сумочку на руку и подошла к дверям квартиры. Отперла. Вышла на площадку. Прикрыла дверь. Побежала вниз по ступенькам. Стук каблучков. Стёпа подарил. Красные. На четвёртом этаже передумала, вызвала лифт. Она выбежала из подъезда, вся – один инстинкт, так курица бежит уже без головы.
Джип стоял плотно у подъезда. Спереди был пшеничный парень. Она вскочила на заднее сиденье.
Луиза не помнила, как они ехали. Запомнила только острый сырой ветерок, который врывался в окошко, и шум свежих городских луж – всплеск за всплеском. Джип встал. Пшеничный передал ей назад какие-то вещицы, обёрнутые сиреневато-красной тканью. Развернула, не сразу осознала, что ткань – это её платок. Из горного села. Оставленный Руслану. Безвкусный, лазоревый. Цвета зори. Смесь хлопка и синтетики. Встреча с платком, как возвращение на родину, как свидание с учителем, придала ей силу. Словно бы повинуясь безмолвным командам, она натянула платок, завязала узел под горлом. На коленях у неё теперь лежало орудие смерти продвинутого типа – пластиковая папка и маленькие наушники.
– Папку спрячь.
Она сунула папку в юбку, под трусы. В зеркальце мигнули, одобряя, светлые глаза, вяло шевельнулись пшеничные брови. Она стала осматривать орудие. Проводок тянулся из папки, превращался в кнопку, после чего разделялся на два проводка, увенчанных чёрными напёрстками наушников.
– На улице всунешь наушники. Раньше времени кнопку не нажми. Эх, никак без платков не могут... Чего ты? Я как чеченец говорю. Похож? А я чеченец.
Шофёр протянул руку назад, открыл дверь, рука была поросшая пшеничными колосками и торчала из оранжевой футболки, рука сместилась, подтолкнула её голову в платке.
Вышла из джипа. Пошла, не оборачиваясь. Чёрная юбка, розовый джемпер, лазоревый платок. Наушники волочились под ногами, по лужам... Пройдя метров пять, подтянула наушники, воткнула под платок, грязная сырость залепила уши... Сразу стало тихо. Пустая пластмасса. Звуки города были удалены, она шла, глухая, упиваясь музыкой тишины.
Она поправила платок перед свежеотмытой дождём витриной. Кафе. За стеклом враги. Жуют чеченское мясо. Что не прожуют, выплёвывают на блюдца.
Потянула стеклянную дверь.
– Девушка, свободных мест нет! – Рослый охранник с прыщавой лопатой морды.
Не слыша его, она сделала несколько шагов и радостно закричала.
– Кровь за кровь! – Истошный крик пронзил гомон жральни.
Кто-то судорожно дёрнулся, откуда-то сбоку накатил смех, кто-то не расслышал и стал переспрашивать у соседа...
Луиза нажала кнопочку у себя на бедре.
– Вы разбомбили Бамут!
Она нажимала, нажимала на кнопку, но взрыв медлил.
– Вы убили Руслана, Аслана, Азиза, Мовсара! Вы убили Асет! – Она вспомнила телеведущую, которую воспринимала как пленницу, чья гордость была сломана оккупантами. Луиза кричала, вспоминая, как бесстыдно мялся у неё за спиной, как теснил её к стене эти две ночи московский лох Стёпа... Стёпа... Пухленький женишок... Могли быть дети... Семья... Нет, лучше рыжий. Огненно-рыжий учитель.
Мозг окончательно замкнуло.
Кнопка проваливалась, но взрыва не было.
– Милиция! Вызовите милицию! – кричали люди.
Она просто кричала, сплошной крик кричала она, продавливая бракованную кнопку. Курица, мокрая курица, курицы всегда в проигрыше...
Кто-то метнулся на выход, кто-то залез под стол, кто-то подкрался. Её повалили на чёрный кафель. Руки и ноги придавили ботинками, чтобы не шевелилась. Профиль в платке припечатала подошва. Луизу распяли в позе неподвижности. Из наушников в уши ей текла тишина.
Вот если бы там играл «Наутилус». «Я ломал стекло, как шоколад в руке...» Она лежала, заткнувшись, обречённая на двадцать лет заключения, тело затекало, а в голове крутилась одна и та же переиначенная строчка любимой группы:
– Я хочу быть собой! Я хочу быть собой! Я так хочу быть собой! И я буду собой...
– Она описалась...
– Да ладно...
– Фу, точно...
– Мокрая...
– Потекла...
– Не отпускайте. Это, может быть, манёвр...
– Ага, манёвр, твою мать. Зассала. Глянь, мутная какая...
– Курица мокрая... Не изгадиться бы.
– Не курица, а курва...
– Хотела курицей-гриль стать...
– Нас героями должны объявить – смертницу задержали.
– Чё ты ссышь, дура? Ссы! Скоро с тобой поговорят.
– Приехали!
– Где?
– Да вон за стеклом: видишь – ментов сколько...
– А чё? Расскажу своим: Мартинс в моче шахидки.
– Клёво. Проводки отсырели.
– А может, у ней энурез?
Вечером Степан вернулся домой, дверь была не заперта – ага, ключ он Луизе не доверял. Короткий роман закончился. Ушла. Он поставил Бутусова. Сходил за пивом. Пил. И написал пляшущие буквы, которые потом перенесёт в компьютер, и будет перечитывать.
В твоём сверканье глаз
Девица-недотрога –
Пылающий Кавказ,
Высокая тревога.
Он обидчиво вспоминал, что так и не сломил гостью. Она осталась верна горным пейзажам, убогому быту.
Но не орла размах,
А безнадёга куриц –
И в низеньких домах,
И в суженности улиц.
«Пустое!» – думал Степан. Пустой уклад, и немолчное таинственное кудахтанье, пронизывающее всё, ожесточённо дрожащее в чистом воздухе. Страх ножа и жажда пореза...
Для выстрела гора
Крикливым эхом служит...
Шумит река Кура,
Кудахчут воды Сунжи...
Мутное эхо, которое выкликают стрельбой...
Мутные воды, которые не затыкаются и квохчут, как наседки, над каменными яйцами.
|
|
|
|
Сто оттенков белого
Вы задумывались: кто первым назвал белых -- белыми?
Википедия говорит: большевики. Чтобы отличать от себя. Не черными, заметьте. Черная ночь, конечно, слопает красное солнышко. Можно допустить отдельного персонажа – черный барон: туча против солнца не устоит. Но целиком – это белые. Как бумага, которая так и просится в красный огонь. Как лебединый стан (помните поэму Цветаевой?), который так азартно щелкать алыми ружейными вспышками. Пастила так и ползет в красный рот. Ам!
Их название диктовало обреченность. И не только на капитуляцию. Но и на бесплотность, призрачность. Такими они и остались в отечественной истории – армия привидений, странно пошастали и пропали: кто истлел тут, кто сгинул в рассеянии. Когда я думаю о судьбе белых, мне слышатся не походные марши и грозные гимны, а длинное «Утекай» вязким голосом Ильи Лагутенко. После их краха память о них старательно убрали. Создалось впечатление, что, если кто и воевал в гражданскую, то обязательно за красных. Родственники беляков свою связь с призраками старательно замалчивали.
|
|
|
