|
Про медведя
Отец мне как-то рассказывал,
пошел он ребенком в лес,
а в зарослях там расхаживал
темный тяжеловес.
Был мальчик влюблен в малину,
и заполнял, любя,
наполовину корзину,
наполовину себя.
И двое в стороны разные
тянули малины куст…
И соки стекали красные
с медвежьих и детских уст.
И мальчик был - ноль внимания
на эту живую ночь,
свирепую, как Германия,
способную истолочь.
А раньше чтили медведя
как страшное божество -
в лесу его выла ведьма,
в лесу его выл и волк.
И пели люди, смягчая
сгущенье медвежьей тьмы:
"Красивый необычайно,
все его любим мы!"
И добавляли жалобно:
"Кушает он медок", -
ну а в глазах дрожало:
черен он и жесток.
И если замру сейчас я
(воют внизу авто),
если представлю счастье
встречи с медведем - то
то и я его дико,
всею душой боюсь.
Боюсь, боюсь его лика!
Мне бы - заяц да гусь...
Мне бы нарвать малины,
пускай, садовой кости,
но от лесного детины
кости свои спасти.
|
|
|
|
Спокойной ночи, малыши!
Сегодняшний кризис больше принадлежит народной молве, чем теленовостям. И это придает ему мистическое измерение, наделяет иррациональным зерном. Кризис окружают тайны, шепотки и смута душ. Как некогда действия серийного маньяка (какого-нибудь «Спокойной ночи, малыши!», который в советские годы, позвонив в случайную дверь, с этой фразой колол шилом в глазок. Было ли это – неизвестно, пресса молчала, что только усиливало панический шум).
Вот и теперь новость о крутой расправе летит от двери к двери, из разговора в разговор, но образ пострадавших абстрактно-расплывчат, точно в страшилке. Или, наоборот, конкретно-выборочен, как если бы речь и правда шла о вполне определенном соседе по лестничной клетке, чей правый глаз проткнуло острие
|
|
|
