|
Афанасий
Поселок "43 км" (что значит - сорок три километра от Москвы). Вот мое жилье, а напротив дом, приветливо выкрашенный голубой краской. Его хозяин - Афоня. Отвисшая челюсть, ржавая щетина, серая телогрейка и колючий взгляд исподлобья, из-под серого же картуза. Сапоги в глине, похож на волка. Таким он предстал передо мной, когда лет двенадцать назад я впервые его увидел, таким и остался, несмотря на годы и сезоны. Еще ребенком меня учили опасаться Афоню: говорили, он дик и зол, может зашибить камнем.
Он отмотал срок. Недавно умерла его старуха, баба Маша, в молодости явно красивая, цыганистого вида, худая и смуглая женщина. Но жива дочь, больная Верка, ее никому не показывают. С рождения - лет аж сорок! - она пребывает взаперти, в одной из комнат голубенького дома. Верка совершенно невменяема. Усвоив несколько простых, нужных ей слов, их и мычит. Срывает с себя одежду. Ее били, насильно одевали, но все напрасно… Так, голая, и живет она под замком.
Мне кажется, есть в Афоне что-то нечеловеческое, что родство с волками не ограничивается у него только внешним сходством. Иногда я почти уверен, что у него и по венам струится волчья кровь: может быть, некогда серый и впрямь подмял под себя на поляне белое тело Афониной пра-пра… Да и то, что Афонина дочь не носит одежду - это, конечно, следствие смешения человеческой крови с волчьей. Старик прославился своей алчной, пронесенной сквозь жизнь, любовью к сырому мясу. В последнюю нашу встречу в августе баба Маша, стоя у калитки в палящих лучах солнца, жаловалась:
- Только я воды принесла - козу попоить, гляжу, а он ее зарезал. Навалился сверху и жрет. Сырое мясо кромсает и в рот себе пихает…
Баба Маша страдала сердцем. Как-то ранним утром дед побежал в сельсовет вызывать "скорую". "Скорая" прибыла, но старуха уже коченела. Сердце не билось. Нельзя сказать, что это Афоня свел жену в могилу. Да, он часто пил и буйствовал. В такие дни баба Маша отсиживалась у соседок. Те приходили к Афоне, стыдили его, старик махал на них костистой рукой. Но если Афоня был трезв, он нежно заботился о жене. Бывало, у магазина вырывал у нее из рук бидон молока, хрипел: "Пусти, Маша. Я сам…"
…Соседки собрались вокруг гроба. В раздельных комнатах закрыли деда, мертвецки пьяного, и больную Верку.
- Надо бы Веру покормить, - предложил кто-то.
Ее выпустили. Мигом, голая, подлетела к гробу и захныкала:
- Ма, дай конфету! Ма!
- Мама спит, спит мама, - принялись ее увещевать. - Вот, милая, сарделек поешь.
Она отшатнулась, бросилась бегом в комнату, спрятала темную голову под подушку. И оттуда, из-под подушки, понеслось душераздирающее: "У-у-у…"
- Смерть почуяла, - зашептались соседки.
Вой разбудил Афоню. Тотчас он стал рычать и ломиться к бабе Маше. Дверь трещала, ему отперли. Он, обливаясь слезами, кинулся к гробу:
- Маша, Ма-аша!
Обхватил ее труп и, обнимая, потащил из гроба. Бабы закричали в окно. Подоспевшие мужики отняли тело, уложили обратно. Афоню заперли в сарае с пол-литрой.
Весь сентябрь старик бродил, шатаясь и шаркая, по грязям поселка. Ошалело озирал встречных и горланил, обращаясь к Богу: "Ты! Зачем Ты сделал это?! Почему не меня?.."
…Соседки носят еду для больной Верки. У них уговор - оставлять еду у крыльца. Это после недавнего случая, когда одна из них зашла в дом и еле вырвалась, без пальто, от Афони. Другая в сумерках наткнулась на него, тяжело ворочавшегося среди размытой дороги.
- Помочь вам? - нагнулась она.
Ответно потянулись к ней пьяные руки:
- У, баба! Баба мне нужна!
Афоне семьдесят, и жене его было семьдесят, и с ним она полвека делила его постель. А сейчас - кто останется с ним? Все его клянут. Местный пацан, бритая голова, пригрозил деду: "Смотри, кого тронь. Я тебе е…к разобью. Ясно?" Афоня тоскливо буркнул: "Ясно".
В один из осенних дней меня разбудил крик: "Заче-ем?" Я выглянул в окно: медленно светало, было зябко и ветрено, по улице метался Афоня. "Заче-ем?!.."
|
|
|
|
Спокойной ночи, малыши!
Сегодняшний кризис больше принадлежит народной молве, чем теленовостям. И это придает ему мистическое измерение, наделяет иррациональным зерном. Кризис окружают тайны, шепотки и смута душ. Как некогда действия серийного маньяка (какого-нибудь «Спокойной ночи, малыши!», который в советские годы, позвонив в случайную дверь, с этой фразой колол шилом в глазок. Было ли это – неизвестно, пресса молчала, что только усиливало панический шум).
Вот и теперь новость о крутой расправе летит от двери к двери, из разговора в разговор, но образ пострадавших абстрактно-расплывчат, точно в страшилке. Или, наоборот, конкретно-выборочен, как если бы речь и правда шла о вполне определенном соседе по лестничной клетке, чей правый глаз проткнуло острие
|
|
|
