|
Солженицын
Хотя ему было почти девяносто, смерть его все равно была для меня глухим, мягким, но ударом. И вокруг сделалось еще пустее. Как будто обломился кусок архипелага и исчез в пучине. Сила Солженицына в том, что он разделил сложную, спорную, больную историю страны. Сросся со страной, и в этом его масштаб. Большой русский писатель – это не фабульность романов и изысканность стиля, а еще и созвучие истории. Почва и судьба дышали в имени «Александр Солженицын». И наконец окаменели. Последние годы он был памятником самому себе. А теперь этот памятник окончательно пребывает в одиночестве вечности. Но я люблю Солженицына не за его историческую масштабность, а за художественные черты. Я не сразу его полюбил и, понятно, не во всем принимаю. Однако безумно мне нравится, как он писал. Кроме всяких идей, именно стилистически – это и тонко, и светло. Плачевное плетение и яростное выкрикивание словес. Он был очень-очень живой!
В трудных ситуациях он мне помогал своей прозой – рассказами-крохотками, «Теленком», «Жить не по лжи», да и романами. Однажды зимой дух мой был укреплен «Матрениным двором». И я по-прежнему вижу эту повесть лучшим наследием писателя. С ним можно было лично познакомиться, Сараскина говорила: можно. Но не успелось. Видел сыновей, знаю Наталью Дмитриевну. Слышал от нее шутку: «А.И. хотел бы дожить, когда вы станете президентом. Только будьте с ним (палец вверх) похитрей». Наука Солженицына – это не только бодаться, но и прицеливаться к дубу, разбегаться половчее. Он был мудр и слышал свою звезду, которая мистически вела его сквозь мглу и туманы русской истории. С ним уходит эпоха людей XX века и расширяется время безжалостных менеджеров и мертвого гламура. Однако хочется верить, что личности, таланты, сама литература всегда пробьются, преодолеют любую толщу.
|
|
|
|
Спокойной ночи, малыши!
Сегодняшний кризис больше принадлежит народной молве, чем теленовостям. И это придает ему мистическое измерение, наделяет иррациональным зерном. Кризис окружают тайны, шепотки и смута душ. Как некогда действия серийного маньяка (какого-нибудь «Спокойной ночи, малыши!», который в советские годы, позвонив в случайную дверь, с этой фразой колол шилом в глазок. Было ли это – неизвестно, пресса молчала, что только усиливало панический шум).
Вот и теперь новость о крутой расправе летит от двери к двери, из разговора в разговор, но образ пострадавших абстрактно-расплывчат, точно в страшилке. Или, наоборот, конкретно-выборочен, как если бы речь и правда шла о вполне определенном соседе по лестничной клетке, чей правый глаз проткнуло острие
|
|
|
