Сергей Шаргунов
сайт писателя

Сергей Шаргунов "1993"

Истоки, питающие прозу Шаргунова, залегают на глубине и требуют серьезных геологических изысканий. Видно, что писатель сознательно ограничивает себя, избегает соблазна языковой игры, жонглирования метафорами. В своем новом романе Сергей Шаргунов старомодно, по-тургеньевски поэтичен, по-толстовски внимателен к подробностям, по-чеховски скромен в оценках. Объект его исследований – жизнь заурядных людей, и аскетизм в выборе выразительных средств позволяет следить за развитием авторской мысли, не отвлекаясь на спецэффекты.

Шаргунов не пугает, не сотрясает, не пророчествует. Не ставит перед собой задачи окунуть читателя в ледяную прорубь сразу всейметафизики русской жизни. Но, высвечивая мифопоэтическую изнанку обыденного мира, он отыскивает в житейских вещах ту силу светлого смирения, которого праведники ищут в вере.

«1993» - не политический роман, хотя заглавие отсылает к событиям двадцатилетней давности, к эпохе очередного исторического слома. Как врач исследует сустав, чтобы сделать заключение о состоянии всего организма, так писатель методично разбирает жизнь одной типичной семьи, крошечного нерва в гигантском теле общества.

Трое людей – муж, жена, их подрастающая дочь – одновременно чужие и бесконечно близкие друг другу, связаны нерасторжимыми узами привычки, материальной зависимости и страха одиночества. Каждый из них мечтает о чем-то большем, каждый боится потерять то, что имеет. Любовь их тлеет под спудом бытовых проблем, то вспыхивая, то угасая, и эта невозможность постоянного горения любви – самая трагическая нота бытия Вити Брянцева, его жены Лены и дочки Тани.

Эта строптивая девочка, эта нежная и добрая женщина, этот крупной породы мужчина – неглупый, в меру порядочный, в меру пьющий – в другое время могли бы стать героями «Сибириады» или «Соли земли». Здесь же, в 1993 году, они стоят на сквозняке Истории, между городом и деревней, одной частью сердца с ученой интеллигенцией, другой – с темной народной стихией. В них нет востребованной в новые времена предприимчивости, но есть живучесть рода. Их соединяют с землей невидимые корни и не прицельный выстрел, но слепой удар рока уничтожает Виктора Брянцева, «ватного богатыря», как в насмешку называет его жена. 

Шаргунов недавно перешагнул порог тридцатилетия; в 1993 году он был ребенком, и молодого автора принято упрекать в недостаточной достоверности и неверном понимании событий тех лет. Мне кажется, эти упреки таят под собой комплекс обманутых ожиданий. Кажется, что писатель подсовывает читателю не ту историю.

В романе нет ни романтической Свободы на баррикадах, ни революции, пожирающей своих детей. Оказавшийся в гуще народного восстания Виктор Брянцев чувствует ту же растерянность, что и Пьер Безухов, блуждающий по занятой французами Москве – от костра к костру, от одного горящего дома к другому, без видимой цели, лишь с тайным намерением убить Наполеона (Ельцина?) и тем спасти отечество.

Стремления шаргуновского героя невнятны, но через поток его сумбурных мыслей, в обрывочных речах, в мимолетных знакомствах предстает истинная стихия русского, «ватного» бунта, в котором не бывает победителей и побежденных, где все – заложники неизбежного предательства, где все виноваты и правы одновременно.

Сила Шаргунова в том, что он старательно избегает оценок и выводов. Причиной тому – не столько желание сохранить независимость взгляда, сколько невозможность завершения этой истории. Через двадцать лет внук Брянцева выйдет на Болотную площадь, где будет слышать те же разговоры, и так же пылко воспламеняться при звучании слов «справедливость», «свобода», «предательство», «Россия». И снова не будет ни правых, ни виноватых, и бесконечная спираль истории возьмет свою привычную дань.

Хотя формально в 1993-ем году герой и его жена оказываются по разные стороны баррикад, их развела не идеология, а случайность. Вернее, затянувшийся семейный конфликт, недоверие и недопонимание, паралич языка. Формальное противостояние сторонников Ельцина и парламента по Шаргунову так же условно, как и сегодняшний водораздел между «либералами» и «патриотами» (если мы говорим о таких вещах, как комплекс убеждений, а не о корысти, приспособленчестве, наивности или невежестве).

Вслед за Гоголем, Толстым, Чеховым, Платоновым и всей русской литературой Шаргунов говорит о том, как разрушительно извечное стремление человека к счастью. Эта мечта о несбыточном рае «без царя», «без Ельцина», «без Путина», без воров и коррупционеров, без продажных силовиков и бесчестных олигархов уже не однажды заводила Россию в непролазные, погибельные болота.

Мечта о несбыточном счастье – главное топливо жизни маленького человека – всегда приводит к гибели. Огромность мечты не вмещается в душу, разрывает ее на части – об этом прискорбном несоответствии вся русская литература. Наверняка кому-то уже приходило в голову, что и набоковский Гумберт Гумберт – всего лишь англизированный Акакий Акакиевич, а его Лолита – ожившая шинель, эта вечная плащаница всех униженных и оскорбленных.

Виктор Брянцев, «ватный богатырь», винтик в механизме Истории или один из тысяч атлантов, держащих на своих плечах русскую землю, тоже погибает от мечты – о бессмертии, о всеобщем блаженном рае.  

Подводя итог своей пространной речи, скажу еще одно: как мне кажется, в этом году в названии премии «Национальный бестселлер» произошел перенос смысла с существительного на прилагательное. Пару лет назад в далекой Малаге, в обычном супермаркете, прямо передо мной испанская девушка выложила на ленту у кассы книгу «VIDA Y DESTINO» VASSILI GROSSMAN. И я странным образом почувствовала радость и гордость за то, что русское слово так или иначе отзовется в судьбе этой незнакомки.

Роман Шаргунова уже, насколько я знаю, переведен на иностранные языки. И вполне возможно, в эту минуту в отдаленной точке земного шара та же симпатичная незнакомка открывает еще пахнущую типографской краской книгу и думает: «Ну-ка, посмотрим, что там у них на этот раз?». А в этот раз все то же, что и в прошлый – непознаваемая русская душа.  

Ольга Погодина-Кузмина
 

Рекомендовать