Сергей Шаргунов
сайт писателя

Полоса

Скачать текст в формате PDFСкачать текст в формате PDF

Он каждое утро ходил по гребаной полосе и наступал на плиты бережно, как на 

надгробия.

Гребаной полосу называла дочь, очевидно, ей было неловко при отце употреблять более 

резкое слово. Она предлагала отцу из таежного поселка переехать к ней в Пермь, но он 

говорил: 

— А она? Куда ж я без нее... 

— Что она тебе, жена? 

— Может, и жена, и родня... Я же это... за ней слежу, как за кладбищем. Осенью завалит 

ее ветками — разгребаю, летом кошу, где трава лезет, зимой снег чищу. Ты меня знаешь: 

я без дела не умею. И вообще человек упрямый. Работаю и о тех, кто помер, вспоминаю. 

Как будто все они в одном месте лежат, а я им... это... вечный покой обеспечиваю. И на 

всякий случай работа — вдруг спасу кого-то. 

— Кого спасешь? Какая работа? Кому она нужна? Чокнулся ты, папка, — нежно говорила 

Таня и гладила по голой голове. 

У него голова была голая, выпали все волосы, но висели подковой седые усы. Был 

Алексей Петрович Соков худ, легок и с маленькими голубыми глазами — яркими, как у 

маньяка. 

Полтора километра бетонки тянулись последним смыслом для Сокова и заканчивались 

непролазным болотом. Ему было шестьдесят три, жил на пенсию в поселке, где осталась 

сотня человек. Половина из них когда-то была у него в подчинении, но теперь никто не 

хотел помогать. Команда, которая рядом, живет вокруг годами, но не признает больше 

капитана. Только Антон Антоныч, коротышка, иногда помогал. Если сильно напивался — 

гордо и с песнями. А трезвый помогал тайком — или затемно, или ближе к сумеркам. 

Здесь был аэропорт, и Соков был его начальником. Пятнадцать лет назад отменили 

самолеты и полосу, оставили площадку для вертолетов, сократили штат. Так большинство 

подчиненных стали безработными — кто уехал, кто остался и недобро следил за тем, как 

дело Сокова погибает. Восемь лет назад уволили всех, объект исключили из реестров. И с 

тех пор в ведении Сокова — рядом с его домом — остались и площадка, и полоса. Дом 

разрушался, надо было менять крышу, ставить новое крыльцо, но Соков все отчаяннее 

отдавал себя делу — под открытом небом.

Утром, покружив на площадке, уходил вышагивать по полосе, как журавль. Даже при 

славной погоде бетонка блестела, потная. Она все время крошилась, разделялась на 

плиты. Однажды в мае, ближе к концу, к болоту, он нашел мертвого волка. Тощего и 

тусклого. Оттащил и завалил листьями. Правильно было бы ходить с ружьем, опасно же, 

но Соков предпочитал таскать что-нибудь другое — зимой лопату, летом косу, — утешая 

себя, что и этим отобьется, если нападет зверь.

А земля под ветхим бетоном напрягалась, он это чувствовал, и хотела сбросить поклажу 

— давно не нужную. Соков сам был такой поклажей на земле. Жена умерла три года 

назад. Алексей Петрович знал свою вину в ее смерти. Надо было убраться из этих мест, 

она ведь в спокойствии нуждалась. Она слишком беспокоилась. Ругала по-всякому. 

Говорила, что он позорит себя и ее перед соседями: «Лучше сдохнуть и не видеть стыд 

такой!», и повторяла даже: «Лучше бы ты пил, а не идиотничал!». Она без конца называла 

Сокова сумасшедшим. И вот умерла. Во сне. Обычно громкая, оставила тихо. 

По утрам, вышагивая бетонкой, Соков все чаще напрягал глаза и вчитывался под ноги, 

словно ждал, что увидит надгробную надпись «Сокова Галина Викторовна, 1945–2008». 

Дочка Таня выросла и уехала в Пермь. Работала там в музее, но не простом, а 

современного искусства. Заявлялась раз в полгода, звонко смеялась, тормошила, 

несколько инструментов привезла, чтобы легче было нянчиться ему с полосой. И хоть 

смеялась, все время выходила на крыльцо и курила. Соков качал голой головой: «Замуж 

бы тебе», и подозревал то, о чем и соседи судачили: «Танька у него проститутка», но она 

показала ему серию открыток, где высовывалась из люка надувного резинового танка с 

лицом, раскрашенным ярко-ало, как в клюкве. Корпус танка был полупрозрачным, светло-

зеленым, и Соков, щурясь, спросил: «А ты чего там в танке? Голая?» «Почему? В 

бикини», — мигом зарозовев, пробормотала Таня, спрятала открытки в дорожный баул и 

больше не доставала. 

С тех пор как объект отменили, все оживились, торопя события: чтобы поскорее земля 

показалась, свободная. Оживилась природа. Несколько раз полосу заливало так, что она 

полностью сливалась с болотом, и Соков думал даже, что ее потерял. Но солнце творило 

чудеса, бетонка опять выступала, хотя, конечно, приходилось особенно потрудиться, 

расчищая от мути и гнили. Зимой Соков раз в месяц нанимал мужика из другого поселка, 

проставлялся, и тот, озорно его матеря, сражался со снегом и льдом на своем тракторе. 

Летом повадились грибники. Эти чужаки ставили свои машины на полосе, а то и на 

площадке. Соков выскакивал из дома: 

— Ехай отсюдова! Щас ребят позову, они вам покажут! Мне ружье принести, а? Это 

объект, понял? А вдруг самолет, и чего?.. Тебе на башку сядет, да? 

Слюна прыгала у него на губах, глаза горели так электрически ярко, что грибники 

предпочитали не связываться с психом. Он махал руками страстно и длинно, зачерпывая 

небо, точно призывал самолет немедленно опуститься.

Было и такое: тогда жива была жена, дочка жила с ними и ходила в ближний поселок в 

школу, и работала еще небольшая, но команда, и на площадку еще иногда садились 

вертолеты, — приехали бандиты. Соков говорил с ними, тремя, отдельно, в конце полосы, 

где начинались топи. Они разговаривали с ним загадочно и пританцовывая. 

— Сухо, — полувопросительно сказал главный, круглоголовый и безволосый. — Сухо у 

тебя. Зачем землица, сука, пропадает? Глупо, земеля. Мы ж в Коми или не в Коми? Сам 

знаешь, нет земли. А у тебя есть. Мы бетон сковырнем и строиться будем, ты усек? 

Сослуживцы видели издали: Соков в мольбе задирал руки и размахивал руками, точно 

крыльями (может, отгонял мошкару?), пританцовывал каким-то своим танцем, он и в 

танце хотел переспорить гостей. Его толкнули, упал. А трое прошли к большой машине, 

стремительно и молча, и с дикой скоростью умчали. Соков шел медленно и хромая, и 

рукав его отекал вонючей болотной жижей, и все начали готовиться к худшему, но никто 

не вернулся. Вероятно, собирались вернуться, но им помешала какая-нибудь разборка, и 

они навеки сгинули где-нибудь среди болот. Зато Соков в тот же месяц начисто облысел и 

головой стал, как тот главный бандит, который требовал отдать сухую землю, без пользы 

покрытую советским бетоном. И еще Соков укрепился в деле. Он стал будто бы жрецом 

отмененной веры, который хранит священное пространство, ожидая сошествия божества. 

...Осенним днем 2010-го Антон Антоныч помогал Сокову по пьяни. Опьянение давало 

соседу сил и желания общаться с Соковым. Антоныч пел, бормотал, уходил далеко и 

приближался и даже обнаружил бревно, которое столкнул в заросли, прочь: 

— Вот! Лежало! Это разве дело? Порядок нужен! А то мало ли... 

Соков не ответил. В тот день он лег спать рано. Рано вставать, да и спал с перерывами. 

Проснулся от шума и свиста. За окном мелькнула широкая тень, и с чудовищным 

железным грохотом что-то обрушилось и загремело. 

Соков узнал этот шум. Сжало сердце. Он влез в сапоги, выскочил из дома и побежал. 

Он бежал сквозь ветер, морось и сумрак в трусах и майке. Он бежал, и бежал, и бежал. В 

конце полосы, невероятный, словно мороженое из детского сна, белел лайнер. 

Как рассказали потом пилоты Ту-154, они не поверили своим глазам. В тот день их 

пассажирский самолет, летевший рейсом Полярный–Москва, в воздухе перестал работать. 

Короткое замыкание. Полностью исчезло энергоснабжение - отказали бортовые 

аккумуляторы, срок службы которых истек. Самолет плыл над тайгой, изнутри погаснув, 

снижаясь к гибели. И вдруг, как чудо или как издевка, среди непрерывного мрака 

деревьев мелькнула площадка, проступила полоса...

Самолет сделал круг, опустился, промчал бетонкой безо всяких препятствий и уткнулся в 

болото.

Рекомендовать