сайт писателя

Тайны тугой головы. Статья для учебника "Литературная Матрица-2"

Скачать текст в формате PDFСкачать текст в формате PDF

Магия сельмага

Прочитан и понят ли Серафимович, тот, которого хвалили Толстой и Ленин?
В советское время критика этого писателя величала. А теперь кто его перечитает и захочет свободно осмыслить?
«Железный поток» забыт, ржавеет заброшенным памятником эпохи, кривым, чудесатым, подступать неохота, да и все дорожки заросли равнодушием.
– Читать «Железный поток»? – прямо спросил я как-то, ещё студентом, нескольких видных литераторов.
– Фигня, – щурясь, сказал один и огладил серебристую бороду.
– Нечитабельная, идейно выраженная муть, – продекламировал другой, от напряжения вытянув шею. – В том же ряду, что «Цемент» Гладкова и «Бруски» Панфёрова.
И я поверил: фигня и муть. Вернее, всё же открыл «Железный поток», но увяз на второй странице. А потом ещё один писатель, сухой и смуглый, в чёрной рубашке, только что освободившийся из лагеря, нервно разминая пальцы и их разглядывая, вывел своим хриплым голосом:
– А, кстати, отличный был писатель Серафимович!
– Да ладно?
– Советую! Мощная книга «Железный поток». Всех мочат, ха-ха. И ещё «Щепка» Зарубина. Про расстрелы в ЧК.
Я почитал. И не удивился: хриплый писатель в чёрной рубашке любит жуть и жесть.
Удивило другое.
Серафимович был чуть ли не канонизирован уже при жизни, он жил то в Москве на улице своего имени, то на юге в городке своего имени, его главная книга считалась классикой, переиздавалась все советские десятилетия подряд, рекомендовалась юношеству…  А между тем книгу эту отличает жестокость. Она, жестокость, играет первую скрипку, потеснив и сюжет, и смысл.
Хотя, будем справедливы, одной жестокостью книга не исчерпывается.
И вот пришло письмо по электронке  – предложили написать на выбор о советских писателях. Взглянул на список, и взгляд сразу попал в фамилию «Серафимович».
Я ответил, не задумываясь: Серафимович.
Погасил компьютер, вышел из дома – дело было за городом. Шёл по дороге, раздумывая: а может, кто другой, может, сдать назад… Заглянул в магазин. Там, в сельмаге, между дверями стоит этажерка, и на ней разные старые журналы и книги: обычно их за ненадобностью выкладывают потомки местных умерших.
Первое слово ослепило. Золотым по красному: «Серафимович». Биография писателя. Автор – Ершов.
Я взял книгу и тотчас на первой странице обнаружил дарственную надпись, адресованную «дорогой Антонине», очевидно одной из селянок, «в преддверии международного женского праздника». Ниже подпись автора: Григория Ершова, младшего товарища и ученика Серафимовича.
Нет, понял я, от Серафимовича не отвертеться.

«Чем южнее – тем страшнее»

Казалось бы, он должен быть назидательным и скучным. Верный адепт соцреализма, где главная идея – соперничество хорошего с лучшим. Однако Серафимович – это вам не райский серафим. Читаешь, а в нос то и дело бьёт адский запах серы.
Признаюсь, я колебался: включать ли сюда некоторые шокирующие цитаты. Но чем удивишь старшеклассника, закалённого триллерами? Тем более Серафимович входил в школьную программу во времена весьма морализаторские.
Ростовская область славится маньяками. Статистика говорит: их здесь больше, чем в любом другом уголке земного шара.
Он – отсюда.
Его звали Александр Серафимович Попов. Вырос среди казаков глухой донской станицы Нижнекурмоярская в семье есаула Серафима Ивановича Попова. Поступил в Петербургский университет на физмат. Затесался в революционный кружок. Познакомился со старшим братом Ленина Александром Ульяновым, готовившим убийство Александра Третьего. Ульянова повесили, а будущего писателя сослали в Архангельскую губернию. Тут в 1889 году он написал первый рассказ «На льдине», всегда открывавший его собрания сочинений. Уже в дебютном тексте Серафимович передаёт то, что его волнует: красоту и страшную подавляющую силу природы, рядом с которой человек – беззащитная крошка. Это рассказ о бедняке по фамилии Сорока. Социальная линия проходит вторым планом: бедняк бежит по льду во время прилива, убивает семью тюленей, снимает шкуры, «вся добыча уйдёт за долги кулаку Вороне», дома ждут малые детки, начинается отлив, и Сорока не успевает на берег. Главное в рассказе – мощь природы и ужас расставания с жизнью. Сладкий ужас. Сороку несёт в открытое море, он замерзает, не в состоянии разлепить смёрзшихся век, он уплывает в смерть, и словно растворяется: «Мёртвая тишина неподвижно повисла над застывшим морем, и чудится в этой сверкающей переливчатой красоте безжизненный холод вечной смерти».
Такой и была вся последующая проза Александра Серафимовича, прожившего долгую-долгую жизнь. Отдельно пришитый социальный пафос. А в центре – смерть и природа. Смерть, демонстративно и безжалостно ломающая жизни, и природа – огромная, давящая, прекрасная, слепая. Не единожды в письмах первой жене Серафимович говаривал: «Я – художник-пейзажист». Даже по поводу «Железного потока» он признавался, что дух этой кровавой книги родился в нём задолго до революции и гражданской войны, во время прогулок по горам, когда море вдруг возникло в расщелине – ослепительное и как бы вертикальное.
Вернувшись на юг России из ссылки, он писал для «Приазовского края» и «Донской речи», в 1902 году переселился в Москву, куда его пригласил писатель Леонид Андреев – работать в газете «Курьер». Андреев стал «крестным отцом» Серафимовича в литературе. Думается, Андреев с его жутковатой прозой, в которой разум оказывается бессилен и торжествует иррациональное, почуял близкую душу. «Он пугает, а мне не страшно», – хрестоматийная фраза, как считается, сказанная Львом Толстым об Андрееве. А вот на полях рассказа Серафимовича «Пески» Толстой, глубоко погрузившийся в образ учителя, поставил 5+. В разговоре он даже сравнил автора «Песков» с Чеховым. «Пески» – рассказ о том, как собственность подчиняет человека, но, по-моему, прежде всего о природе, несущей смерть, о наступлении пустыни на всё живое. Молодая работница продаёт себя старику-мельнику. Спустя годы она, сама уже старуха, прикрепляет к себе молодого работника. Песчинки мешаются в их поцелуе. Можно догадаться, чем позднему Толстому, отрицавшему семью и чувственные удовольствия, приглянулись «Пески»: циничная история болезненной похоти и профанации любви. Но и сам образ песков способен, пожалуй, оледенить кровь: «Всё погасало, контуры тонули, и до самого неба вставали крутившиеся пески. Полные отчаяния, ходили они косыми столбами, заслоняя воздух, солнце, синие дали».
Леонид Андреев с первых встреч прозвал Серафимовича «Лысогром». В честь Лысой Горы? Или потому, что тот носил на плечах всегда бритую наголо голову казака?
На фотографиях Серафимович смотрит с пристальной хитрецой. Очень показателен его рассказ «Со зверями»: «Ты думаешь, человек – хитрый, а зверь хитрей? Нет хитрее зверя, как человек».
Он возрос на жирной почве под горячим солнцем. Похоже, именно южный климат питал его интерес к природе, смерти и ужасам. У Серафимовича лобовые, вполне очерковые сюжеты вдруг со странной пластичностью переходят в пьянящие пейзажи и изощрённые сцены жестокости. Как возникал такой переход? Чтобы увидеть ужасы, часто не требуется сложная и глубокая фантазия. Ужасы могут не подчиняться логике и сюжетной мелодии. В сущности, они случайны. Для кошмарного наваждения достаточно обильного ужина и душной ночи.
Во внешности Серафимовича было, по воспоминанию Анатолия Луначарского, «что-то как будто несколько тугое, что-то веское, даже увесистое». Жара – работать трудно. Обильная еда – голова туго соображает. Врос в землю – как летать? Серафимович физическим усилием, большим волевым напряжением заставлял себя «работать писателем». Биограф Григорий Ершов утверждает: «засучив рукава», Серафимович «по 16–18 часов в день сидел за письменным столом». И это для написания в основном коротких рассказов. «За каждый новый очерк, за каждый новый рассказ он садился с таким чувством, что впервые сидит над белым, чистым листом бумаги».
Неудивительно: иной раз на юге сядешь писать и с мыслями не соберёшься. Бывает литература летящая, беглая и вдохновенная, оставляющая впечатление прозрачного потока воды. Литература Серафимовича – воистину поток железный.
В его стиле есть какая-то натужность, как будто он, пыхтя и розовея голой головой, насилует лист. И всё же этот тугой, подчас неповоротливый язык сообщает тексту таинственную масштабную гулкость. У Серафимовича есть жаркое и потное обаяние труда и даже, если угодно, некая животность. «Писал, и зачеркивал написанное, и вновь писал, и опять почти всё вымарывал», – продолжает Ершов.
В Москве Серафимович стал посещать знаменитый литературный кружок Николая Телешова «Среда». Познакомился с Горьким, которому в первый же выпуск сборника «Знание» дал зловещую новеллу «В пути»: батрак подбирает путника в свою бричку, но сворачивает с дороги, решив ограбить и убить. В первых «народнических» рассказах и очерках писателя мается обречённый люд – шахтёры, железнодорожные рабочие, наборщики, рыбаки, плотовщики, звероловы. Но заметнее людей – фон. Люди пропадают на фоне «мёртвой мглы» и «мёртвого простора». Публицистика Серафимовича тоже мрачна. Одной из самых резонансных его публикаций в «Курьере» была «Война с прислугой». В семье заводского фельдшера пятнадцатилетняя нянька задушила двух малолетних детей. Арестованная, она созналась, что «живя в городе Меленках, так же освободилась от детей». Далее, перечисляя злодеяния прислуги, Серафимович призывает понять: все эти няньки и горничные живут на положении полулюдей, а значит, богатые и чванливые семьи заслуживают внутри себя «молчаливого врага».
Во время революции 1905 года писатель жил на Пресне. Жена его уехала на Дон, у него на руках остались двое маленьких сыновей, но он то и дело носился по улицам, охваченным беспорядками, строил баррикады, заливал их для прочности ледяной водой. (Кстати, он и себя по утрам поливал ледяной водой – до самой старости.) Несколько раз он чудом избежал смерти, на его глазах расстреливали, убивали картечью. «Острой волной набегал кровавый запах, и чувствовался на языке приторно знакомый привкус». Однажды на рассвете дом, где он жил, задрожал от взрывов. По морозным улицам сквозь пожар и стрельбу Серафимович бежал с детьми в укрытие. Впоследствии он передал ощущение близкой гибели – собственной и детей, «раздражающий хруст снега», пересказал разговоры сидевших в убежище о готовности умереть. Серафимовича с сыновьями приютил Андреев.
В цикле экспрессивных рассказов, посвящённых 1905 году, Серафимович даёт новые образы: буйных героев, не только гибнущих, но и несущих гибель и месть, и включает новый фон: «красные закаты» и «багровое зарево». О вспыхнувшем и подавленном восстании – «Мёртвые на улицах», «Снег и кровь», «Похоронный марш», «Как вешали» и другие рассказы.
Тогда же у него возникает мотив растоптанного родства, во всей красе явленный в «Железном потоке». Возбуждало ли это, притягивало ли его, но тема родственной близости, дико поруганной извне, стала для него едва ли не ведущей. Юг – это гуща родства, и тем болезненнее выглядит то, как в прозе Серафимович резал по живому семейные узы. Неудивительно, что в кружке «Среда» его прозу постоянно упрекали в резком натурализме.
В рассказе «Как вешали» городовой Матвеич, сам родом из деревни, участвует в повешении случайного малого, вдобавок своего земляка, чью фамилию перепутали. Парень в петле кричит: «Я не Николюкин… я Николаев… у меня мать… спросите у матери… у ма-атери… у ма-а-те-ри…» – покеда голос не захлестнуло». Городовой идёт к знакомой старушке – матери удавленного. А она ждёт сына. «Она глотала слёзы, глядела измученными глазами, которые умоляли: Сы… сыночек у меня…». Отведав хлеба-соли, гость обстоятельно рассказывает об участи её сынка, в чьей невинной смерти он повинен, и берётся показать, где его закопали. В рассказе «Мёртвые на улицах» Серафимович от первого лица описывает встречу с убитыми. Среди прочих лежит рабочий: «пуля в сердце мгновенно захватила и не дала сбежать с лица живому выражению». Автор оборачивается. «Два глаза, два круглых расширенных глаза острым блеском глядят, не моргнув, из-за плеч стоящих людей. Что-то болезненно поражает меня, и я перевожу глаза то на молодое мёртвое лицо, то на чернобородое лицо, на котором видны одни только дикие глаза. И вдруг схватываю сходство: сын!». А вот рассказ «Мать». Дадим его выжимку: «Нет цены, которую нельзя бы отдать за это огромное, страшное дело, только… только не мальчика. Она никогда не расставалась с ним. Это мой сы-ын!! Сын!.. девять месяцев я носила его, девять месяцев я кормила его. Зачем вы сожрали моего сына, вы, злые звери?! Возьмите меня, – зашептала она ласково и заискивающе, с хитрым лицом, – возьмите меня… Я буду служить вам, я буду ползать у ваших ног. Отдайте сына!.. Пощадите, пощадите, не мучайте так страшно, так нечеловечески!.. Я умоляю, целую ваши кровавые руки, сжальтесь!..». А вот рассказ «Погром». Молодая еврейка слышит гул наступающего погрома. «Вы!.. Пейте кровь… пейте нашу кровь… вы – звери!.. Я перегрызу ему горло… Я перегрызу горло ему, моему Хаимке, моему маленькому дорогому Хаимке… Я перегрызу ему, чтоб никому не достался…»
Поверьте, это не специально подобранные цитаты, да и рассказов того периода у Серафимовича совсем немного. Надо ли удивляться, что в «Железном потоке» патологические этюды на родственную тему достигнут предельной яркости: одна мать, не в силах тащить, оставляет детей умирать в горах, другая зарывает в мелкие камешки за минуту до этого живого ребёнка, третья, сошедшая с ума, не отпускает от себя трупик младенца и пытается кормить отвердевшей грудью.
После разгрома первой русской революции Серафимович пишет небольшой роман «Город в степи». В землянках, в духоте и тесноте болеют и гибнут семьи строителей города. Возведён трактир с публичным домом. Растёт изо дня в день кладбище. Главный богатей Захар Короедов мучает всех, а его конкурента, ключника Липатова, Захаркины отморозки пудовыми гирями превращают в отбивную. В заметке о уже советском переиздании этого романа хрупкий Осип Мандельштам рецензировал наотмашь: «Сам Серафимович, видимо, не подозревает, что в своём раннем произведении он выступает носителем мрачной литературной биологии реакционнейших на перешейке двух революций годов, когда бытовики, втайне завидуя широкому культурному горизонту символистов, созидали свой канон "мистики для широкого употребления", искали в жизни лицо зверя и, сами того не замечая, писали "по-свински бытовые рассказики" в тональности реквиема или панихидного воя».
Первая мировая война дала Серафимовичу новый импульс. Он едет на фронт в Галицию, и увиденное облекает в очерки. Он не поддерживает войну и конечно же заостряет внимание читателя на её жертвах. Зверские убийства, горы трупов, тысячи раненых, которые, истекая кровью, ползут по рельсам от противника… Кстати, в санитарном отряде Серафимович сдружился с сестрой Ленина – Марией. Он вспоминал: та подолгу протирала очки, прежде чем начать перевязку.
Февральская революция. Серафимович пишет рассказы в «Известия Совета рабочих и солдатских депутатов». Вот рассказ под типичным для автора названием «Как он умер»: в Ливадии на фоне яркой природы тащат на казнь «за непослушание» некоего рядового Науменко.
Большевики берут власть и начинают действовать – железно. Уже 22 ноября 1917 года Серафимович становится заведующим отдела литературы, критики и искусства в «Известиях». Через две недели на заседании кружка «Среда» под председательством Юлия Бунина (брат Ивана Бунина) Серафимовича просят покинуть общество. Он встаёт, направляется к дверям. И тут ему делают подножку… Грохот. Чей-то смех. Россия вступала в гражданскую войну.
Во время гражданской войны писатель разъезжает по фронтам. Его 16-летний сын Игорь сражается на Южном фронте. Там же гибнет в свои девятнадцать старший сын Анатолий. Ленин пишет Серафимовичу письмо сострадания. Любопытно, что Лев Троцкий, командовавший армией, предлагал привлечь Серафимовича к суду за его тогдашние фронтовые очерки, по всей видимости, обнаружив в них «деморализующие бойцов» краски бойни. Сам писатель объяснял обнажённость своих репортажей так: «Прежнее романтизирование театра войны было неуместно». Кстати, именно у Серафимовича я прочитал удивительное свидетельство о хаосе войны. Оказывается, «нередко в армии избивали коммунистов». В Красной, да-да, армии, собранной наскоро, обычные солдаты кровавили физиономии идейно красным.
В 1921 году писатель садится за «Железный поток» – один из первых романов о становлении советской власти.

Поток жести

Моё первое впечатление после прочтения было простым: это цветок зла. Самодостаточный и пышный, наглый и мясистый. Цветок, который неловко обняла прозрачная обертка из нескольких уныло-шуршащих идеологических фраз.
Если говорить коротко, «Железный поток» – сплошная жесть.
Если говорить длиннее, всё не так просто.
Для начала о событиях, послуживших фабулой книги. Серафимович много общался с участниками событий, дотошно узнавая у них обо всём. (Ершов пишет, как настойчиво выспрашивал Серафимович о расстреле грузинского подростка.)
«Железный поток» сопоставим с жестокой компьютерной игрой: нужно выйти из окружения, оторваться от преследования и соединиться со своими. Бесперебойное чередование смертоубийства создаёт впечатление компьютерного трэша.
События происходили в августе-сентябре 1918 года на юге России. Большевистские войска на Тамани были окружены со всех сторон. Брошенные на произвол судьбы, таманские отряды красных стянулись к станице Верхне-Баканской. Здесь собралось около сорока тысяч бойцов и пятнадцать тысяч беженцев. Основу красных составляли пришедшие на Кубань «иногородние», пришлые, претендовавшие на казачью землю, требовавшие отдать им, беднякам, собственность зажиточных, что вызвало ярость коренных жителей. «У большевиков постановлено: отобрать у козаков  всю землю  и  отдать иногородним, а козаков повернуть в батраки. Несогласных – высылать  в Сибирь, а все имущество отбирать и передавать иногородним». Серафимович на стороне «пришлых», отрекается от казачьей общности. Ещё раз крупным планом – мотив растоптанного родства.
Итак, возле Тамани казаки окружили «пришлых».
После бурной сходки и совещания командиров прозвучало решение: прорываться к своим. Все части были объединены в единую Таманскую армию во главе с моряком Иваном Матвеевым. У Серафимовича он выведен под фамилией Смолокуров: картонный тигр, морской волк, беспомощный на суше. В книге он требует «чести ради сложить косточки» и всё время противится необходимому отступлению. Армия разделялась на три колонны. Командующим 1-й (авангардной) колонной был выбран Епифан Ковтюх. Прототип Кожуха – главного героя романа. Отбиваясь от казаков, красные прошли через занятый германскими войсками Новороссийск. Немцы не могли чинить им препятствий, только при выходе из города стоявшие в порту германские корабли обстреляли как красных, так и преследовавших их казаков. Жертв практически не было, что не мешает писателю придать этой сцене умопомрачительный размах светопреставления. Далее красные прошли по территории недавно образованного грузинского государства и разбили выступившую против них десятитысячную дивизию. Затем был подчистую разграблен город Туапсе, чего писатель не скрывает, но для провинившихся мародёров у него следует романтическая порка. Красные, пройдя узкими горными тропами Грузии, вновь шли по российским равнинам. Ковтюх (Кожух), не подчиняясь Матвееву (Смолокурову), без остановок двигался со своей колонной вперед. На подступах к станице Белореченской дорогу им преградили войска белого генерала Покровского. Ковтюх был вынужден просить у Матвеева поддержки. В интерпретации Серафимовича тот заартачился, но частично уступил, и даже в этом проявил свою бесхарактерность. В итоге красные разгромили Покровского. До войск Сорокина оставалось всего несколько километров, но те продолжали отступать, то ли считая Таманскую армию уничтоженной, то ли (об этом пишет Серафимович) получив известие, что таманцы превратились в банду и убивают всех подряд, включая большевиков. Наконец, помощник Ковтюха на вооруженном пулемётом автомобиле через лагерь белых прорвался в станицу Лабинскую и успел сообщить о подходе таманцев. В тот же день в станице Дондуковской передовые части Матвеева соединились с армией Сорокина. Конец похода.
Серафимович не стал писать о том, что дальше красные командиры круто разбирались между собой. Вскоре Сорокин приказал Матвеева расстрелять. На его место назначил Ковтюха, который тут же слёг в госпиталь с брюшным тифом. Сорокин был смещён со своего поста, схвачен таманцами в Ставрополе, и без суда расстрелян в тюрьме – в отместку за казнь Матвеева. Ковтюх же, увековеченный Серафимовичем, от тифа выздоровел, стал крупным военачальником и был расстрелян в 1938 году по обвинению в военно-фашистском заговоре.
«Железный поток» – на самом деле лучшая вещь Серафимовича. По пронзительности и яркости.
В романе едва девять листов текста, это, по сути, повесть, писавшаяся больше двух лет, и такая сжатость объяснима: концентрированное действие, каждая фраза остра. Серафимович изначально, приступая к роману, настраивался на «энергию стиля» и «синтаксис народа».
Стиль «Железного потока» почему-то напомнил мне «Песни Мальдорора» раннего французского символиста и сюрреалиста Лотреамона, эстетизировавшего зло, прежде всего в отношении беззащитных. Любопытно, что, паря на дьявольских крылах, Лотреамон достигает головокружительной языковой распущенности в образах, например пишет, что скалы были похожи на горы. У Серафимовича каменные скулы на лице героя тут же превращаются в железные – и обратно. Люди сравниваются в романе исключительно с животными, что усиливает ощущение зверства. Вдобавок к авангардной, местами совершенно психоделической стилистике примешивается, её оправдывая и насыщая, полуграмотный говор на украинском, русском и балачке – особом казачьем диалекте. Эти отступающие с их говором и есть герои «Железного потока». Их ведёт каменно-железный Кожух. Но герой полотна – вся масса. Её убивают, убивает она, а движение не останавливается. «Всё время действуют массы», – высказался о «Железном потоке» Дмитрий Фурманов, автор знаменитой книги о Чапаеве и менее известной о Ковтюхе, у которого он на Кубани служил комиссаром десантного отряда.
Повторю: у меня нет сомнений, что в «Железном потоке» зло именно эстетизируется – со смаком. Нужны цитаты? Их можно богато черпать с каждой страницы. Вот вам, допустим, подвиги красных героев – уж извините старика Серафимовича, милый читатель.
«Из поповского дома  выводили  людей  с  пепельными  лицами,  в  золотых погонах, – захватили  часть  штаба.  Возле  поповской  конюшни  им  рубили головы, и кровь впитывалась в навоз.
Разыскали дом станичного атамана. От чердака до подвала все обыскали, – нет его. Убежал. Тогда стали кричать:
– Колы нэ вылизишь, дитэй сгубим!
Атаман не вылез.
Стали рубить детей. Атаманша на коленях волочилась с разметавшимися косами, неотдираемо хватаясь за их ноги. Один укоризненно сказал:
– Чого ж кричишь, як ризаная? От у мене аккурат як твоя дочка, трёхлетка... В щебень закапалы там, у горах, – та я же не кричав.
Срубил девочку, потом развалил череп хохотавшей матери».
Надо отдать Серафимовичу должное: он обошелся с фактурой событий как художник, нарисовав фоном отступления – великолепие природы. Но природа, как, впрочем, и всегда у него оказывается, солидарна со смертью. Солнечное пекло: дети умирают без еды и воды, а солдаты падают замертво. Гроза: потоп и камнепад, молнии-убийцы, повозки смывает в ущелье. Лес: колючки обдирают, лианы туго обвивают и не отпускают. Море… В море никто не купается. В море попадают вынужденно.
«Стоя по горло в воде, грузинские солдаты протягивали руки к уходящим пароходам, кричали, проклинали, заклинали жизнью детей, а им  рубили  шеи, головы, плечи, и по воде расходились кровавые круги».
Или:
«Да вдруг засмеялся молодой, который опирался о штык, и белые зубы розовато блеснули на безусом лице:
– У нашей станицы, як прийшлы с фронта козаки, зараз похваталы  своих ахвицеров, тай геть у город к морю. А у городи вывелы на пристань, привязалы каменюки до шеи тай сталы спихивать с пристани у море. От булькнуть у воду, тай всё ниже, ниже, всё дочиста видать - вода сы-ыня  та чиста, як слеза, – ей-бо. Я там был. До-овго идуть ко дну, тай всё рука-ми, ногами дрыг-дрыг, дрыг-дрыг, як раки хвостом.
Он опять засмеялся, показал  белые, чуть подёрнутые краснотой зубы».
А кто-то ещё негодует: Владимир Сорокин, Михаил Елизаров…
В «Железном потоке» видна нежность матерей к детям, парень вдруг загорается влечением к девушке, но это лишь эпизоды, усиливающие тоску и боль гибельной разлуки. Поразительно, Серафимович практически никогда ничего не писал о любви! И о плотских утехах тоже скупо. «А грузины азияты, опять же черномазые и не с нашей нации, до белых баб дюже охочи», – балакают таманцы. Между тем становится понятно, что самая привлекательная женщина юга – гречанка. Красные врываются в местечко, где живут греки. «За то, что это не свои, а грекосы, позабрали всех коз, как ни кричали черноглазые гречанки». Похоже на намек, вдруг напоминающий прямо-таки о Набокове. Невольницу гречанку властно вспоминает и грузинский полковник Михеидзе, хочет за ней послать, и откладывает. Вероятно, до следующего дня, когда собирается победить. На следующий день он бежит к морю, а вокруг со звуком «кррак!» лопаются под прикладами черепа. Последние лихорадочные и бредовые мысли князя о ней, гречанке «с черно-блестящими жалостливыми глазами». Садомазохистская оптика смерти превращает рабыню в царицу: «Он будет целовать край её одеж...» Сочетание бега, мыслей, настигающей смерти… Сверху на эти мысли падает удар. «Голова взрывом разлетелась на мелкие части». И уже через несколько строк: «Студнем трясутся на мостовой мозги».
Психологизм в романе особого, наглядно-физиологического толка – фиксация сознания на краю гибели, на пороге гибели, и немножко за этим тёмным порожком.
Особое место в романе отводит автор хохоту. Хохот (эдакий «красный смех», как у Андреева) отчёркивает всякую сцену зверства и всякий о зверстве сказ. Хохот – страшнее слез,  доказывает Серафимович.
После очередного мародёрского рейда «общим любимцем стал граммофон, и к нему относились, как к живому». Как-то раз измученные таманцы, услышав насмешливую пластинку, отозвались эхом капитуляции.
«Среди скал, среди лесной тишины, в облаках белой пыли понеслось: – ...бло-ха... ха-ха!.. бло-ха... –  чей-то  шершавый  голос,  будто и человеческий и нечеловеческий.
Ребята шагали и хохотали, как резаные».
Вирус хохота, когда большинство не понимает, из-за чего хохочет, овладевает всей колонной. Они идут и хохочут до темени в глазах, превращаясь в призраков. «Шли, и хохотала вся пехота, хохотал обоз, хохотали  беженцы, хохотали матери с безумным ужасом в глазах, хохотали люди на полтора десятка вёрст сквозь неумолчный голодный скрип колёс, среди голодных скал». Хохот подбирается к вожаку, к Кожуху. С гримасой он скачет на невидимого хохотуна.
«Матерно выругался и вытянул по граммофону нагайкой.
- Замолчать!
Лопнувшая пластинка крякнула и смолкла».
Кожух подан в романе как супермен. Или сверхзверь, ведущий свою стаю. Он прошёл Первую мировую и, будучи сыном батрака, выбился в офицеры. Он не знает пощады. Хитёр и чёток. Пьяные смутьяны матросы, сопровождающие колонну, несколько раз пытаются его убить, и всегда он оказывается ловчее. Раз за разом Кожух предпринимает гениальные ходы, обеспечивающие успех: конная атака на пулемёт с шашками наголо, подкрасться к грузинам в темноте, подползти в темноте к казакам.
Но кроме человеческой воли, есть и нечто мистическое, вновь отсылающее к Лотреамону. Таманцам всякий раз покровительствует тьма. Множество раз – тьма. «Таманцы – черти» – такими воспринимают их казаки и в страхе останавливают атаку, когда навстречу из тьмы с ликующими и исступленными воплями: «Смерть!» – на них, «навстречу своей смерти» бросаются женщины и дети. В одной из сцен реалист Серафимович неожиданно срывается в гротеск, и южный кошмар с упырями превращается в явь. После выстрела немецкого крейсера «от нечеловеческого сотрясения расселась земля,  раскрылись могилы: по всем улицам появились мертвецы. Восковые, с черно-провалившимися  ямами вместо глаз, в рваном вонючем белье, они тащились, ползли, шкандыбали». Правда, затем Серафимович одергивается, и превращает мертвецов в раненых красных на костылях, обречённых не успеть за колонной, но откуда тогда разверзшиеся могилы? Ближе к финалу дети, видя повешенных, разложившихся на жаре, в страхе ожидают, что те придут ночью.
Религия смерти – та, которой следовал писательский талант Серафимовича, с головой захватывает его героев.
«– У нас поп, – торопливо, чтобы не перебили, отозвался веселый голос, – тильки вин с паперти, а воны его трах! – и свалывся поп. Довго лежав  коло церкви, аж смердить зачав, – нихто не убирае.
И весёлый голос весело и поспешно засмеялся, точно и тут боялся,  чтоб не перебили. И все засмеялись».
В конце концов таманцы отказываются от отпевания убитых. Для ясности: Серафимович плодотворно сотрудничал с журналом «Безбожник».
Роман «Железный поток» стал главной книгой Серафимовича. Он выпускал очерки и статьи, хотел продолжить тему гражданской войны в цикле «Борьба», но новой заметной прозы не написал.

Главный праздник – Проводы

Всё сказанное выше, казалось бы, выставляет писателя в невыгодном свете, если не подсвечивает адовыми бликами.
А ведь можно взглянуть на него и на его прозу с пониманием и симпатией.
«Железный поток» – страшная и жестокая книга, но стилистически выдержанная до фразы, обжигающая с каждым глотком. Чистый спирт.
В этой книге клокочет история. Гениальные книги не оборачиваются на человеческие сантименты. Можно ли так писать? А как писал о гражданской войне Исаак Бабель? Не в стилистике ли кровавого варенья? А «Россия, кровью умытая» Артёма Весёлого?
Как-то Серафимович бросил в статье фразу, для одних объясняющую недостаток идеологии в его романе, для других оправдывающую чрезмерность натурализма: «Я всегда боялся что-нибудь подсказать читателю, я хотел, чтобы мои образы, как зубами, схватили его и привели к должным выводам».
Нет сомнений, при всей затаенной звериной хитринке, Серафимович был идеен. Зачастую мы плохо понимаем и чувствуем то время и тех людей. Террор начался не при Сталине, и не с первого дня Октябрьской революции. Россия дышала воздухом насилия: товарищ Серафимовича Ульянов-старший готовил бомбу царю, но угодил в царскую петлю. Русское общество было одержимо идеей помощи «простым людям», безграмотным, бесправным, страдающим, оно жило верой в падение «гнилой стены». О «нещадно эксплуатируемых» годами писал Серафимович. Сколь бы ни была бесчеловечна его эстетика, его социальные устремления были человечны и благородны.
После Октября сторонники социализма, то есть нового справедливого общества, делали для себя трудный выбор. Кто-то согласился с большевизмом, кто-то нет. В «Известиях» в дни Октября Серафимович взывал к друзьям из кружка «Среды»: «Перед одним я останавливаюсь в великом недоумении: отчего затемнились часто зоркие творческие глаза художников? Отчего мимо них, как мимо слепых, проходит красота, грандиозность совершающегося?.. Видят ошибки, падения, злоупотребления: и никто не видит колоссального, невиданного до того в мире создания народной власти…» И этой мыслью большевики примиряли себя со всё большим и большим абсурдом и беззаконием, даже у стенки не отрекаясь от «святой идеи» и «родной партии». «Мы ещё не понимаем того пожара, который запалили. Может быть, и нас надо сжечь. Чтобы новые, лучшие возникли!» – об этом шептались в экстазе сквозь свирепые годы.
Смысл книги «Железный поток» – в преодолении. Плоти, слабости, человеческой единицы, уклада, собственности, земного притяжения. Луначарский писал: «Хотя "Железный поток" стратегически есть отступление (его даже сравнивали с "«Анабазисом" Ксенофонта – отступление десяти тысяч греков из Малой Азии), но политически это наступление. Так наша страна, как гигантская колонна, тоже в огромном большинстве по составу своему пёстрая, крепнет, идя через неслыханные трудности».
Железно-каменный батька Кожух в миру Епифан Иович Ковтюх был арестован и подвергнут пыткам. Вероятно, он действительно был железно-каменным или сросся со своим литературным двойником, но единственный среди группы комкоров не признал вины. Бывший сотрудник НКВД СССР Казакевич рассказал: «В 1937 или 1938 годах я лично видел в коридоре Лефортовской тюрьмы, как вели с допроса арестованного, избитого в такой степени, что его надзиратели не вели, а почти несли. Я спросил у кого-то из следователей: кто этот арестованный? Мне ответили, что это комкор Ковтюх, которого Серафимович описал в романе «Железный поток» под фамилией Кожух».
В письме из тюрьмы на имя Калинина Ковтюх писал: «За что погибаю и зачем такая жестокая расправа со мной – не знаю… Мои боевые дела, как я дрался за советскую власть, Вам хорошо известны, о них знает весь народ нашей социалистической родины. Я командарм того славного похода, который правдиво описал в своём «Железном потоке» А. Серафимович. Я тот Кожух, который с шестидесятитысячной массой бойцов, беженцев, их жён и детей, полураздетыми, полуголодными, недостаточно вооружёнными совершили пятисотверстный поход, перевалив через Кавказский хребет, и вывел эту армию из вражеского окружения».
Ковтюха расстреляли, но книгу про него по-прежнему втюхивали. А что же «советский классик», лауреат Сталинской премии 1-й степени? О Ковтюхе молчок, так получается?
Вот и нет. Даже в те времена Серафимович не предал своего героя. Мне попались воспоминания ныне покойного Николая Разумного, сына  кинорежиссера Александра Разумного, о детстве в сталинской Москве и встречах всем классом с «мастерами советского искусства». В 1940 году школьников посетил семидесятисемилетний Серафимович. «Класс мой был на редкость читательским. Одним, едва ли не первым, был вопрос о прототипе Кожуха. До сих пор не перестаю удивляться тому, что он просто, без каких-либо комментариев, рассказал нам о реальном Епифане Ковтюхе, о его мужестве, о том, как он всегда находил неординарные стратегические решения».
Серафимович понимал значимость своих слов на весах времени. Получается, говорил от сердца. Не всякий «мастер» и сейчас затронет тему, неудобную властям, а тогда подобные откровения запросто могли кончиться фатально.
Что до религии смерти, которую, пожалуй, исповедовал Серафимович-художник, а может быть, он находил в ней утверждение жизненных сил?
На юге России главный праздник – Проводы, или Провода, когда весной, через девять дней после Пасхи идут на могилы, пьют на могилах, спят на могилах, меняются могилами с соседними компаниями. Проживший восемьдесят шесть лет, Серафимович заговаривал смерть. Призывал её, вспоминал, отваживал, заглядывал в неё, чтобы показать: не боюсь. В его зрелищных сценах – глубочайшая жажда жить. Кровь и жестокость как подтверждение реальности жизни.
И деятельность его была обширной. Один из главных строителей союза писателей. Это ведь он в 1922 году организует журнал «Новый мир», первый номер вышел под его редакцией. Он же с 1926 по 1930-й редактировал журнал «Октябрь». Он приветствовал и поддерживал в литературе Михаила Шолохова. Будучи стариком, охотился и рыбачил с ним, промокал насквозь, сушился у «казачьего солнца» – ночного костра. «Мне было под семьдесят, когда я начисто не понимал, что такое старость», – признавался Серафимович.
Началась Великая Отечественная. Из города своего имени семидесяти-восьмилетний писатель бежал в сторону Сталинграда, прихватив двух внучек. Под бомбежками выпрыгнули из поезда и залегли в степи. В восемьдесят лет Серафимович хитростью навязался писательской делегации на фронт. Надел тулуп, влез в кузов грузовика и отказался вылезать: пришлось взять с собой на Орловско-Курскую дугу.
Умер в 1949 году.
За год до смерти он писал молодым читателям: «Идёшь и идёшь, поднимаешься всё выше в гору». И дальше, заметив, что при виде простора становится «почему-то грустно», сравнивал судьбу свою с этим восхождением словно бы сквозь пейзаж «Железного потока»: «С высоты восьмидесяти пяти лет, оглядываясь на ушедшие десятилетия, невольно хочется вскрикнуть: «Друзья! А жизнь-то какая чудесная! Да как она вкусно пахнет!»
Он ещё ждёт своих читателей, Серафимов сын.
Бодрый жизнелюб. Ценитель кошмаров.
Бритоголовый. Тугой. Спелый.

 Журнал "Литературная учеба"

Жанр:

Рекомендовать