Сергей Шаргунов
сайт писателя

Двигатель личности – парадокс

– Сергей, ваше детство прошло в интеллигентной, что называется, с корнями, семье и наверняка с большой домашней библиотекой. Как относились (и относятся) в вашей семье к Слову? 

– С детства отношение к слово у меня было, не побоюсь этого слова, благоговейным, хотя и предпочитаю дружески писать слово «слово» с маленькой буквы. Я вырос в семье священника, и с детства читал и на русском, и на церковнославянском. Со светской литературой соседствовали священные книги. 

Признаюсь (в который раз я делаю это признание): читать научился позднее, чем писать. Сначала, еще читать не умея, просто перерисовывал слова из книг и каждое слово обводил в почтительную рамочку. Библиотека была обширная, лет с десяти я начал собирать свою, личную библиотеку, рад буду, если многие книги из нее приглянутся моему сыну Ване, ему скоро четыре. Прочитал ему сейчас эту фразу, он засмеялся и отрицательно замотал головой! По правде же, с десяток детских книг, включая сказки Пушкина, он уже легко и со смехом выучил наизусть. Я много редактирую себя, может быть, иногда в ущерб доступности и простоте. Даже при написании обычного электронного письма взвешиваю каждое слово, возвращаюсь к написанному: важна некая картинка, которая проступает под лучом собственной интуиции. Пока картинки нет, я недоволен. 

Текст, прочитанный глазами, – картинка. В этом его отличие от текста, зачитанного кем-то, пускай и искусным декламатором. Читаемое не тобой сродни разговорной речи, в читаемом тобой могут внезапно взбесить слова на одну букву, их, дабы избежать уродства, не ставил рядом Довлатов. И наоборот, нарочитое употребление пяти слов подряд на одну букву, как у Набокова, мне кажется, прежде всего, визуально, а потом уже музыкально! При этом магия буквенных слов способна создать такое красочное герметичное измерение, которое уязвимо при чтении вслух и рискует распасться, – пример: Фолкнер. 

Резюмируя, со словом у меня роман давний. Как из хрестоматийного стихотворения Гумилева: «Солнце останавливали Словом. / Словом разрушали города». 

– Кого вы считаете своими литературными учителями? И друзьями (соратниками по цеху)? 

– Я мог бы назвать тройку уже немолодых и крайне спорных писателей, остро повлиявших на меня и, пожалуй, на мое поколение. Не стану называть, их и так легко вычислить «следопыту стиля». А главных учителей в живых нет. Это Жан-Поль Сартр, Катаев, Трифонов, Олеша, Казаков, Андрей Белый как прозаик, Александр Солженицын как проповедник. Друзья (одновременно эстетически и этически близкие люди) – прозаики Захар Прилепин и Роман Сенчин, литератор Митя Ольшанский, журналист Олег Кашин. 

– Упомянутый вами Прилепин недавно выпустил в серии «ЖЗЛ» свою книгу о Леониде Леонове. А вы не хотели бы попробовать себя в жанре литературной биографии? Есть ли реальный человек, историческое лицо, м.б. писатель, который вам интересен в качестве героя такой книги? 

– Хотел бы написать ЖЗЛ Катаева. Кажется, по сию пору прелестная и древняя Эстер, его вдова, и бродит переделкинскими тропами… Но мне сказали, что ЖЗЛ его уже пишет жена Дмитрия Быкова. Может быть, стоит написать биографию режиссера Сергея Герасимова? Он мой двоюродный дед, и я его застал. 

– Существует ли, на ваш взгляд, положительный герой в современной литературе? 

– Попытка показать такого героя, летящего и привлекательного, предпринята в моей книге «Ура!». Там одна глава называется «Выплюнь пиво, сломай сигарету!», другая «Утро-гантели-пробежка», это такая страдальческая поэма о жажде быть великолепным во всем без исключения. Недавно у многих была аллергия на героическое, теперь интересно понять: герой, он какой? Светлый, жертвенный, или сильный, победоносный? Уверен, он нужен искусству, но в стороне от унылого официоза и приторного «позитифчика». Важно, кто – герой, каков герой? Не обязательно доблестный. Дитя времени, достоверная и характерная фигура, стержень композиции… 

– В своих интервью вы хвалите прозу Романа Сенчина. Близка ли вам тема Москвы-«пожирательницы» провинциальных талантов, присутствующая почти во всех его произведениях? 

– Мне нравится проза Сенчина – горькой непретенциозной честностью. Честностью одинокого путника, который идет по жизни, чуть пригнувшись, но не оборачиваясь на суету. Сенчин первый заговорил о «новом реализме», вернул прямой ясный реализм в прозу. Он пишет о «простом народе», о «малых сих», о соли земли. В плане занимательности, честности, достоверности прорыв Сенчина – его последний роман «Елтышевы». Москва все дала Роме: дом, работу, признание. Его судьба – пример большой удачи, и не столица его пожрала, а он – ее. Я вижу в произведениях Сенчина грусть съевшего Москву, разжевавшего и проглотившего Москву, – грусть из-за отрыва от прежней, «низовой» жизни, из-за того, что сибирский городок отдалился, а Москва переваривается и растворяется, делаясь твоей кровью. 

– Вот вы называете, скажем, Катаева среди любимых своих писателей… А для вас имеет значение, каким он был как человек? Как вы решаете для себя вопрос соотношения творчества и личности? 

– Учебники литературы – всегда учебники истории, их герои, простите канцелярит, «общественно значимы». Конечно, главным делом Катаева была его проза, сверкающая, как леденец, облизанный и выплюнутый в траву летним ребенком, так что еще слышен убегающий смех… За мастерский мовизм спасибо Катаеву! Написанное – главное. Но личность, судьба – это то, что создает подстрочный таинственный гул или, если угодно, зажигает яркую иллюминацию над строчками. Писателю, как правило, хочется жить широко, вольно, опасно. Писательство – не только кропание строчек, но и «разведка боем», броски в неизведанные области жизни. Двигатель личности, секрет ее развития – парадокс. У писателя бывают опыты горькие, мученические, а рядом – сладкие, барские опыты: опыт ледяного хохота, отчаянного спокойствия, ядовитого лоска, во всем последнем и упрекают глупые люди Катаева или Алексея Н. Толстого… 

- Насколько автобиографичны ваши книги? Иван Шурандин в «Птичьем гриппе» – это вы? 

Все мои книги – плоды вымысла. Но Иван Шурандин, персонаж романтический, страстный, затоптанный без жалости, да, своими мятежными приключениями и своим идеализмом похож на меня в политике. 

– Важно ли для вас, что про вас пишут (не только про творчество, но и про личную жизнь, политическую карьеру)? Чье мнение вам небезразлично? 

– Интересно и важно мнение тех, чьему вкусу я доверяю, – например, точной и тонкой Дуни Смирновой. Что касается оценок моей личности и биографии, даются они по шаблонам. Про меня было написано и пишется очень много злонамеренной или безграмотной неправды. Иногда раздражает, но стараюсь читать о себе равнодушными глазами, как будто через сто лет смотрю с того света и ничего исправить не могу. 

– Причисляете ли себя к поколению 30-летних? Кто в литературе наиболее ярко представляет это поколение? Каковы его главные темы? 

– Меня без меня причислили к лику тридцатилетних, а еще вчера я был в поколении двадцатилетних. Так что, е.б.ж., как писал Толстой (если буду жив), глядишь загремлю в поколение сорокалетних. Главные темы – жизнь и смерть, честность и игра, разгром и мощь, отвага и ужас, родное и вселенское, одиночество и братство, боль и любовь. Первичные темы в их кричащем блеске. Рядом работают Прилепин, Садулаев, Гуцко, Сенчин. 

– Читаете ли вы зарубежную литературу? Возвращаетесь ли к классике? Что сейчас на вашей книжной полке? С какой книгой, прочитанной за последнее время, связаны лучшие воспоминания? 

– Читаю, читаю… Только что прочитал «Выжить с волками». Автор – Миша Дефонсека. Документальный рассказ румынской девочки, собственно, о жизни в лесу с волками. Незатейливая история, дарящая надежду на то, что животный мир разумен и добр вопреки утверждениям о «темной стихии природы». Прочитав, узнал вдруг, что книга – мистификация. Ох, как жить дальше? Значит, природе веры нету? В лес не пойдешь с открытым сердцем? 

Возвращаюсь к отрадному Бунину. Люблю перечитывать Набокова, как великолепный детектив, потому что у Набокова интрига и в повороте слова, и в щелчке сюжета. Перечитываю уютного Лескова и неуютного Маяковского. Люблю Кнута Гамсуна, Георгия Иванова, Ходасевича. 

Но, по совету Горького для впечатлительных, сейчас сделал паузу в чтении художественной литературы, поскольку дописываю новую прозу, чье течение должно быть свободно от посторонних примесей. 

Журнал «У книжной полки» 

Рекомендовать