Сергей Шаргунов
сайт писателя

Сергей Шаргунов: Хочется сочно смеяться и затейливо сочинять

– Сергей, о вас сложилось мнение как о человеке в целом весьма удачливом – стремительный выход к читателю, не менее стремительное профессиональное признание ваших талантов. Столь же успешной и быстрой была до определенного момента и ваша политическая карьера. Как вам все это давалось? Что вы сами при этом чувствовали? 

– Да разве это успех! (Смеется.) Последнее время мне наплевать на успех, а тщеславие я закинул в дальний темный угол. Хочется свободно жить и чувствовать и соответственно с этим писать и высказываться. С одной стороны, жизненные события можно воспринимать как чудо, а с другой – как вознаграждение за желания, как подарок за мечты. Я с детства хотел стать пишущим человеком и влиять на историю. Писать научился раньше, чем читать, – про такой парадокс рассказываю часто. Учась на втором курсе универа, принес рассказы в «Новый мир», их взяли, потом увидел по телевизору ролик про премию «Дебют», послал в большом желтом конверте повесть и выиграл. В какой-то момент, это было во время монетизации льгот, возникло острое чувство несправедливости и сужающегося круга духоты. Решил пойти в политику, и, к раздражению многих, стало получаться. Не скорблю, что на самом взлете был подстрелен. Часто поражения от победы ты отличать не должен, особенно в России. Все, что осталось за 28-летними плечами, вспоминаю как начало. Надеюсь, будут новые книги, лучше уже написанных, и новые вспышки в биографии.

– Вопрос, мимо которого в нашем разговоре нельзя пройти. Ваш отец – известный московский священник отец Александр Шаргунов. Как складывались ваши отношения? Он, конечно, как отец предпринимал усилия, чтобы направить вас по близкому ему пути. Наверняка вы в свое время помогали отцу в алтаре… 

– Его усилия были в основном молитвенные. Конечно, я в детстве алтарничал, ходил со свечой впереди крестного хода. Взаимоотношения у нас таковы, какие и должны быть у любящих друг друга родных людей. Отец помогает мне с моим сыном Ваней. Но я же не отпрыск пекаря или ювелира. Стать священником – глубокий и серьезный выбор. На всю жизнь. Отец шел к этому долго, через опыты. Он достаточно мудр, чтобы знать простое и сложное: каждому своя дорога. 

– В одной из статей про вас, помещенной на известном скандальном сайте, упомянуто, что отец после выхода какой-то из ваших книг назвал вас, цитирую, «развратником и дерьмократом». Скажите, это так и было. 

– Нет, не было. 

– То есть все придумано? 

– Конечно. А что вы хотите – это было во время невероятной политической травли. Когда потребовали моего недопущения в парламент – в отместку за нелояльность, и надо было ужесточить расправу. И вот я получил артобстрел дерьмом. 

– Вы всегда обращаете внимание на то, что о вас говорят? 

– В последнее время не обращаю. Стал гораздо спокойнее и с вами сейчас общаюсь совершенно расслабленно и без напряжения. Меня больше занимает, что пишу. Художественная литература волнует и совершенствование как автора. А наше общество настолько легко манипулируемо, что на клевету просто не стоит обращать внимание. 

– Но согласитесь, писателю важно знать, что говорят о его книгах… 

– Книги – другое. Дорог читатель, отдельный человек, любящий слово. Важно, чтобы было больше читателей, чтобы зырили не заказной пасквиль в таблоиде, а прочли книжку. Каюсь, при всем моем отшвыривании тщеславия, как тряпки в дальний угол, чуть-чуть скребется, позвякивает за дверью наивное: пусть все меня любят. Нет, не надо всем меня любить, не открою эту дверь! В принципе чем меньше ты оборачиваешься на чужое, часто вздорное, завистливое и внеконтекстуальное суждение, тем больше подлинной свободы, и тогда ты вернее достигаешь цели. 

– А, между прочим, в политике тоже есть такая закономерность - чем больше людей тебя знают, тем ты больше политик. 

– Это в полнокровной политике. А вообще заслуженно должны знать. Было движение, которое жило по всей стране, устраивали чтения стихов, протестовали у офисов партии власти, сшибались там с штурмовиками… Были яркие вехи. Может, это покажется зазнайством, но, мне кажется, я продемонстрировал, что человек со стороны, писатель в силах активно развиваться в российской политике даже тогда, когда политики практически нет. Необходимо, чтобы среди монотонного гудения был услышан живой голос. Для меня было важно собирать людей несистемных, ищущих, творческих, индивидуальных. Дальше бы все только развивалось. Шутейный пример – после выборов я хотел Летова пригласить в Москву выступить с концертом на огромной площади, обогреть его, может, Егор и жив был бы. Была возможность поднять нечто свежее и вольное в нашем обществе. Но тут пошло мощное встречное давление… 

– Как на вас подействовал уход из политики, чему он вас научил? 

– Ничему. Потому что я был уверен, точнее 50 на 50 предполагал, что не выйдет. Но я все равно шел. Потому что хотел, прорвавшись, действовать. Интересовали не деньги, не мелкие возможности, а именно трибуна парламента и рычаги. Но все настолько сгустилось, что просвета не нашлось. Это даже не вина отдельных политических лиц, это беда всей системы. 

– Что-то в вас с тех пор поменялось? Что-то изменилось в мировоззрении, что вы новое поняли? Например, прошло уже несколько лет после повести «Ура!» с ее призывами бодриться и сражаться. 

– Каждый человек меняется, развивается, пока жив. Что же касается повести «Ура!», то это художественный эксперимент, недидактичный рассказ о правильном герое. Там есть призыв к бодрости, к титанизму даже. Вечно актуально быть человеком вертикальным. Надеюсь, книжка принимается как некоторый энергетик. «Ура!» – о трагизме и горечи жизни, и солнце и ветре, и быстром шаге, переходящем в бег. Написав ее, испытаниям уже не огорчаюсь. Если ты зачем-то выбираешь тропу воина, а не отшельника, следует ждать ударов. Иначе это какая-то гламурная, приторная героика – из пирожных и синтетики, а не из плоти и книг.

– Вот вы человек, который занимается профессионально литературой, человек, служащий музе. Ну, так вот, может, как писатель вы бы лучше занялись своим прямым делом – писали бы, проводили свои идеи через слово, а не занимались партийной организацией и партийной литературой? 

– Литература моя всегда была свободная, а не партийная. Что до политики, мы сейчас переживаем «николаевщину», время не самое отрадное. Зато можно катать ребенка на карусели, полку приколачивать, заниматься словами. Я хотел бы произнести здесь слово «промысел». Есть промысел в той судьбе, которую получаешь. Вот я сейчас – беспартийный человек, и литература для меня занятие главное, для него расчищено место в моей жизни. 

– Кем вы себя видите – писателем или публицистом? 

– Писателем. Но ведь в русской литературной традиции очень сложно отделить публицистику от беллетристики. И все – искусство. История это искусство, это художественное наслаждение. Допустим, пить или не пить – тоже литература, сердцебиение – поэзия. Поднимая шампанское в ночь на Новый, 2007 год, я загадал обязательно прорваться в Госдуму, заказал прямой политический успех. И тут же дернулся на внутренний вопрос: а ты все-таки писатель или политик? И, проглатывая шампанское, с горечью решил: писатель. С горечью, но без лжи. И потом в финале года мне было сказано высоким чиновником: «Вы могли бы стать политиком – почему же вы стали писателем?» В каком-то смысле это правда, если под политиком подразумевать то, что подразумевают они. 

– Тогда ответьте мне – а должна ли литература быть актуальной? Вы не боитесь, что ваши книги будут восприниматься как точный слепок с текущего времени? Спрашиваю это в том числе в связи с выходом вашего нового романа «Птичий грипп». 

– «Птичий грипп» — памфлет и социальный срез. Но реализм говорит о действительности. Было бы странно сегодня не замечать ментов, беспризорников, солдат, менеджеров, конкретного города в нулевые годы. При этом настоящая литература выводит читателя на что-то более значимое, на человеческую личность. Повесть про любовь «Малыш наказан» написана давненько, но вроде бы ничуть не устарела. Если честно, не вижу у себя сиюминутного. Я стараюсь делать слепки со всех времен, играю временами, мешаю времена. Что может быть слаще — оседлать зверя по имени «хронотоп» и пустить в галоп! 

– Лет десять назад русская литература, на мой взгляд, была неспособна освоить окружавшую ее действительность и выдать эстетически полноценный продукт. Освоила ли она ее сегодня? 

– (После раздумья.) Тогда, смеясь, прощались со своим прошлым. Это было время специфического отечественного постмодернизма, иронического осмысления советской эпохи. А что касается реалистичной прозы, ее черед пришел чуть позднее. Писатели, которые сформировались в 90-е как в своем времени, оказались способны рассказать о нем без смешков и ерничанья, пристально, иногда отчаянно взглянув. 

– А есть что-то, что объединяет писателей вашего поколения? Возьмем, скажем, Захара Прилепина, Дениса Гуцко, Романа Сенчина… 

– Чувство достоверности. Возможно, проблемы с чувством юмора (Смеется.) Звучит самокритично, но это медицинский факт. Сближает нас реализм, наверное. Странно, каждым по-своему понятый. А теперь еще отчетливая способность отойти от натуралистического очерка к чему-то более хитрому и плотному, ко второму смыслу. 

– Вы и сами от публицистики прямого действия перешли к тому, что сами называете «психоделическим очерком». 

– Я сейчас больше пишу просто прозу. В ней стало больше воображения, фабульности. Хочу высказать такую точку зрения, не знаю, насколько она верна, но я считаю, что реализм, о котором я говорил выше, был отзывом на цветущую сложность 90-х, эхом, а сегодня в стерильном пространстве снова хочется сочно смеяться и затейливо сочинять, выкликать небывалые повороты. 

– Писатель – это человек, теоретически призванный вести людей за собой. Куда бы вы хотели вести это самое поколение? 

– Если говорить о политических воззрениях, то они у меня есть, и четкие. Это синтез сильного государства, социальной справедливости и свободы. Я часто чувствую себя одиноко среди российского ландшафта. Ведь в ситуации с той же Осетией я уверен, что вмешаться России надо было. И я ездил на эту войну, выходил просто для себя. То же и с социальными гарантиями. Колоссальные пласты населения находятся в плачевном положении, это вопиющая подлость. И, конечно, свобода. Нет реальной выборности, дискуссий, прозрачности судов, элементарных гражданских прав. Обнаружилось жуткое: в России никогда нет предела авторитарным аппетитам. Пока гайки не соскочат с резьбы, их будут закручивать. 

– Сергей, у вас семья, маленький сын. Насколько я понимаю, интересами своей семьи вы готовы пожертвовать ради больших целей… 

– Нет, я не таджикский полковник Худойбердыев, который стал из танка палить по дому, где в заложниках сидела его семья. Угрозы меня лично не пугают, готов идти на лишения, честно говорю. Но семья, родные и любимые – от такой постановки вопроса увольте. 

– А литературный эгоцентризм? 

– Литература – нечто литургическое. Это огромный и тяжелый крест – идти к тому, чтобы писать хорошо, и просиять. Нужна безоглядность. Здесь надо жертвовать успехом у «мира», карьерой, комфортом… 

– В одном из интервью вы назвали себя мистиком. Как это может сочетаться с вашей гражданской активностью? 

– Все, что происходит с нами, – мистично, как и то, что происходит в общественной жизни. Я надеюсь на промысел, жизнь человеческая и написана, и пишется одновременно. Очень многое происходит неспроста. Я часто предчувствовал, когда что-то должно было стрястись со мной. Жизнь все время подбрасывает выбор. А где этот выбор, где эта невидимая брань, ее же вроде как и нет. На самом деле – есть! У всякого были и будут колючие часы, когда ты этот выбор обязан совершить. И существует мистика страны, истории, а с другой стороны – социальная логика, потому что мистика по-своему логична. Это, прости Господи, программная заданность. То есть мистика имеет свою механику. 

– Сергей, а вы можете сказать, какие вещи держат вас на плаву? И всегда будут держать? 

– Сын. Ответственность за его взросление. Желание чувствовать, искать моменты в жизни, которые дают почувствовать красоту, любовь, совесть. Держит на плаву искусство. И кажется, защищают молитвы других людей. Еще на плаву меня держит уверенное ощущение, что есть миссия, большая и сложная, которая еще не выполнена. 

Политический Журнал

Рекомендовать