Сергей Шаргунов
сайт писателя

Сергей Шаргунов: Сорокалетние — пепел.

Сорокалетние — пепел. Надежду и тревогу вызывают «дикие дети» 

— Зачем вам литература? Что это для вас такое? 
— В первую очередь — страсть. Еще не умея читать, я уже перерисовывал буквы из книг. Но эта страсть распространяется дальше текста. Захватывает все территории жизни. Литература — наваждение, душевная мука, физиологическая радость, нечто неотвязное. Она, пропитав насквозь, пока не иссякает. Все перечисленное — от выхода на подмостки до побега в уединение — сочетается в одном мне, и все это литература. 

— Ощущаете ли вы присутствие в современной русской литературе кого-то из коллег? Это люди из одного с вами поколения? 
— Собутыльники? Да нет, конечно, есть друзья-товарищи! Но я, честное пионерское, довольно одинок, и никакие отряды из писателей не сколачиваю. Ну, круг общения образуется, частично, куда деваться, возрастом определяемый. Вообще люблю людей литературы, неважно поддерживают они или толкают в снег. Например, если человек талантлив, он мне мил как автор, хоть бы и нелестное обо мне что-то написал. 

— В тридцать лет вы чувствуете себя пионером, у кого все впереди, или уже дембелем? 
— Ощущаю себя и серо-седым волком, и Иваном-царевичем в веселой красной рубахе. Думаю, лучшие книги — впереди. «Тобе и семьдесят, и семь», — говорила мне семнадцатилетнему моя простая бабушка. Чувствую себя очень легким и юным. И — наоборот. Это не только ощущение в связи с литературой, но и по отношению к жизненной реальности. 

— Глядя на сорокалетних с одной стороны и на двадцатилетних с другой — вы чувствуете, что эти люди от вас отличаются? 
— Среди двадцатилетних мало самостоятельных личностей, дефицит амбиций. Главенствует конформизм, неважно — охранительный или протестный. Двадцатилетние живут по законам корпорации или интернет-сообщества. Сорокалетние — пепел. Ранимость и цинизм. Комплексы внутренней неприкаянности, помноженные на усталость от исторических перепадов. Впрочем, люди состоят из людей. Друзья и приятели, и симпатичные люди есть любых возрастов. Но хочется думать, что в моем поколении больше острых «пограничных» единиц, естественно сочетающих вольнодумство и почву, исповедующих «оптимизм воли». Надежду и тревогу вызывают «дикие дети», те, кому сегодня пять лет (как моему Ване) или десять. Они приближаются грозной волной. 

— Вы чувствуете сопротивление среды? Что больше всего мешает вам как писателю? Какие у вас проблемы? 
— Уже не чувствую. Мне никто ничего не должен. Должен я — себе, родным, родине, литературе, вселенной. Однажды в какой-то момент я испытал социальную катастрофу. Было ощущение чуждости для всех «станов», всех «сильных мира» одновременно, и закрытости дорог, перечеркнутости маршрутов, плюс злорадства окружающих. Я переживал, но, кажется, сумел поломать ситуацию, вышел из нее, изменившимся, посуровевшим, еще более одиноким. Главное сейчас — проявлять волю. Побольше писать. На остальное — грех жаловаться. Даже на экзистенциальный ужас. 

— Над чем вы сейчас работаете? 
— Над романом. Семейная драма на фоне начала 1990-х. 

СОЛЬ

Рекомендовать