Сергей Шаргунов
сайт писателя

Сергей Шаргунов: "Жить здесь – кайф"

– Сергей, у Вас много ипостасей: писатель, поэт, публицист, критик, политик, объект публичного внимания, а в последнее время – прототип литературных персонажей (Прилепина, Козловой, своего собственного романа). Что для Вас важнее, в чем Ваша цель? Скажем, тот же Захар Прилепин тоже активен самым разнообразным образом, но разве был бы он в центре внимания, не будь его замечательной прозы? Делаете ли Вы свою главную жизненную ставку на литературу или проект «Сергей Шаргунов» целен и неделим? 

Сергей Шаргунов: Захара люблю как брата, проза его замечательная, и точка. Аня всегда утверждала, что меня в ее прозе нет – и это святая правда. Зато есть у Романа Сенчина – в романе «Лед под ногами», но это отдельная песня. Отвечая же на Ваш вопрос, хочу заметить следующее: все названные ипостаси совсем не противоречивы, а традиционно сочетаются. Просто кто-то предпочитает трепетать серой молью на холодном стекле, замечать и боготворить лишь пожухший лист, прилипший с той стороны окна. Это называется лирика. Но сколь часто тут банальные слабость и расчет! Не у всех есть достаточный темперамент для полнокровной жизни, а безопасно и выгодно быть молью-словесником и млеть от собственного вялого избранничества. По мне, писатель – судьба. Всегда есть подстрочный гул личности. За строчки платят жизнью. С детства было чувство какой-то важной отдельной задачи, пытаюсь понять, в чем она, а пока живу как нравится, сочиняя книжки и не уклоняясь от вызовов. И воспитание любимого сына Вани, и прорыв на думские выборы, закончившийся паникой власти, и поездки на войну – часть художественного опыта. Да, это вызовы самой жизни, в экзистенциальном смысле, и дразнящие манки истории, она никак не закончится, в чем признался даже теоретик ее конца Фукуяма. 

Замечу также, что сначала стал все же писать и этим занятием стал известен, но потом решил залезть в общество. Литература двинулась раньше, чем фигура, книги маршируют впереди, возле носков башмаков. 

А если совсем серьезно – выбор между успехом и подвижничеством, царем мира и тем царем, который, по Пушкину, живет один – жуткий. Сейчас написание хорошей литературы для меня дороже, чем все вместе взятые публичные эманации. 

– Вашу прозу нельзя назвать «гладкой», она шершавая, часто раздражающая, она не всех располагает к себе. Так получается или это осознанное эстетическое решение? Что для Вас важнее: идея, фабула, язык, энергетика – что главное, а что лишь инструмент? 

Сергей Шаргунов: Интересно разное. Давайте оперировать названными Вами элементами. «Малыш наказан» – язык и фабула; «Ура!» – энергетика, идея, язык, «Как меня зовут?» – язык и идея; «Птичий грипп» – фабула, язык, энергетика. Разное соотношение. Хочу писать безоглядно, магично, честно, разворачивать человека, как рану, и ослепляться чудом. Ага, в тексте случается звуковой дискомфорт. Скрежет железа, визг тормозов, скрип зубов, звон стекла. Но дело не в одних этих романтических звуках, я замечал, что там, где хочется впечатать телеграмму в сознание читателя, мелодика делается сгущенной. Например, нужно поделиться болью, и прибегаешь к чему-то вроде шифровки ада, согласная буква царапает о согласную: жжщвгз… Образ смерти, проведенный через синтаксис. А вообще, литература должна входить в человека и жить, как неразорвавшаяся мина (видел раненого с такой миной в Цхинвале). Литература тогда литература, когда изменяет состояние. Надеюсь вонзать в читателя новое. 

– В «Битве за воздух свободы» Вы писали что Сорокин, Пелевин, Лимонов, Мамлеев модны, потому что максималисты, потому что ищут смысл. Однако у каждого из этих авторов был свой путь к популярности, на котором должно было совпасть очень многое. Можно ли писателю просчитать успех? Есть ли у Вас лично некая стратегия? 

Сергей Шаргунов: Надо быть смелым, жить, как если бы первый раз, – тогда и удача настигнет: каторга и тиражи, слава и плаха. В идеале личность должна быть без кокетливых примесей, чистый спирт. 

– Рисуя современных молодых революционеров, Ваш роман «Птичий грипп» странным образом сочетает романтический реализм Стогова и Прилепина с коньюнктурным гротеском Минаева и Колышевского. Оглядывались ли Вы на современные «политические» романы? Как сложился такой двойственный взгляд? Повлияли ли на стилистический строй романа Ваши занятия поэзией или публичной риторикой? 

Сергей Шаргунов: Да, пожалуй, роман грустно-совестливый, и при этом со стебом. Ищу способы, предельно адекватные, искренние перед собой и временем, чтобы давать картинки жизни. Нежная или нахрапистая проза 70-х и 80-х, трогательно скопированная, кажется мне фальшивой, распадная 90-х – вчерашний день. Синтез вышел. Без всякой оглядки на названных Вами авторов. Вопрос ведь еще в предмете описания. Рассказать о современной политике без гротеска и хохота нельзя. Но и человек всегда остается человеком – отсюда поэзия и совесть. 

– Функционер ФСБ Ярослав изображен в романе страшным человеком, практически маньяком, нашедшим для себя легитимную нишу. Недаром он просит Степана, чтобы тот обосновал его деятельность «красиво». И Степан ненавидит в нем не столько систему, сколько личность. Как объяснить непомерную жестокость органов государственной безопасности в отношении молодых радикалов? Есть ли это чья-то личная подлость или системный дефект? 

Сергей Шаргунов: Надеюсь, все начнет меняться. До недавнего же времени обстояло так: власть попросила силовые структуры, чтобы те взялись за «смутьянов» основательно, а много ли отморозков и ревностных бойцов в этих структурах, можно догадываться… Приведу пример. УБОП всегда занимался бандитами, причем разбирался с ними разбойно. И вдруг приказ из власти: займитесь «политическими». УБОП врывается ко мне в квартиру с обыском (я тогда смылся), напугали беременную жену, пнули кошку. А в масштабе страны – пошли избиения мальчишек и девчонок, Юру Червочкина в Подмосковье убили за расклейку антиправительственных листовок. Я все больше убеждаюсь, что при бесконтрольности и желании обезопасить себя от «смутьянов» – власть непременно стремительно утрачивает чувство меры. Карикатурно-параноидальное подавление любой самостоятельной личности в политике, тупой и истеричный прессинг всякого, кто не согласен быть лизоблюдом, – откуда это берется? Вероятно, таков закон психики, это логика – начинаешь играть в политический зажим, и уже не остановишься, дальше зажимаешь до абсурдного предела, пока резьба не соскочит. Констатирую это с болью и тоской: как патриот и государственник. Но а как же быть с человечностью? 

– Можно ли ждать от прозаика Шаргунова крупных вещей: сагу о поколении, роман идей? Сколько придется ждать главных произведений: десять лет, двадцать? 

Сергей Шаргунов: Выходят новые книги. Дописываю роман. Главное, конечно, еще не написано. Если доживу – то лучшие книги случатся в тридцать и позже. 

– В нашей современной литературе есть историософия Дмитрия Быкова: Россия вне истории, она идет по кругу. Как Вы воспринимаете историю и наше место в ней? Что будет с Россией и с миром, оптимистично ли Вы смотрите в будущее? 

Сергей Шаргунов: Теряюсь, что впереди: глобальное потепление или новое средневековье. 

Умный и остроумный Дмитрий Быков верно подметил, что у нас все идет по принципу, простите за пошлое слово, спирали. Я это называю: качели. То государство насилует инакомыслящих, то инакомыслящие государство. Оба варианта мучительны. Но есть еще одна версия – Россия все время пытается полюбить какой-то проект. Монархический – и рождаются люди от этого осеменения. Их вырезали. Затем коммунистический. Опять милейшее поколение советских людей. Их вытоптали. Затем либеральный проект. Мое поколение людей вольных. Но и нас мочат. Видимо, вступает в жизнь поколение «силовых-нулевых» годков. Завтрашний день теряется в серой дымке с алыми примесями. 

А есть, кроме этих гипотез, еще один взгляд: Россия – территория между жизнью и смертью, волшебная земля, место смыслов и необычайных свобод. Родина радует всегда. Радуют родные люди. При любой исторической погоде. Жить здесь – кайф. Особенно на фоне того, что факт человеческой жизни, просто существования на белом свете – награда это или наказание – до конца осмыслить не суждено никому. 

Беседовал Иванченко Валерий 
«Книжная витрина»

Рекомендовать