Сергей Шаргунов
сайт писателя

В литературе всегда просторно

30 марта 2013

«В каком-то смысле гражданские поступки стали важнее творческих достижений», — говорит писатель Сергей Шаргунов.

Мы сидим с ним в небольшом кабинете редакции и дружно заполняем пространство сигаретным дымом. Окно зашторено. За куском ткани мрачный пейзаж промзоны на окраине Москвы. На краю стола тюремное письмо от друга Шаргунова, Леонида Развозжаева, обвиняемого в организации беспорядков на Болотной площади 6 мая 2012 года. Позади нас — рабочее место Захара Прилепина, совместно с которым Шаргунов работает над сайтом «Свободная пресса».

В ближайшее время у автора «Птичьего гриппа», «Ура!» и автобиографической «Книги без фотографий» выйдет новый роман, отображающий события протестной зимы 2011/2012 года и сопоставляющий их с событиями 1990-х. Как признается сам писатель, это попытка создать историческое полотно, не предполагающая оценок.

О различии двух протестных времен, социальной роли писателя и двойной оккупации России Сергей Шаргунов рассказал Мнениям.ру.

Вы были публицистом интернет-журнала «Русская жизнь». Многие связывают его закрытие с давлением на свободу мысли. Согласны?

Очень жаль «Русскую жизнь». Надеюсь, ее лучшие авторы будут публиковаться в «Свободной прессе», что уже происходит. Конечно, это был уникальный проект в смысле качества русской словесности. К сожалению, толстые журналы утрачивают свое значение, и делать словесность такой, чтобы ее читали и понимали, — сверхсложная задача, но РЖ это удавалось.

Я не берусь гадать, почему закрыли «Русскую жизнь». Но у нас так повелось, что интеллектуальный продукт и интересы бизнеса редко совпадают. Современный бизнес, в отличие от дореволюционного купечества, не понимает, что сила русского общества — в талантливых текстах, в мыслях. Это то, что Россия может экспортировать всему миру, кроме газа и нефти. Нынешние олигархи не стали бы поддерживать Толстого или Достоевского, потому что не смогли бы оценить их величину, смотря на все с презрением и судя обо всем через губу. Сегодняшнее людоедство не только в том, что больше половины населения находится за чертой бедности, но и в том, что искусство не интересно и не важно тем, кто обладает средствами. Они, как кощеи, чахнут над златом и не желают вкладываться в талантливое и живое.

Невостребованность культуры среди бизнеса и широкой аудитории, по-вашему, следствие сознательной люмпенизации страны?

Я думаю, существует заведомая линия на понижение уровня культуры. Телевидение и пресса могли бы быть гораздо интереснее, но безыдейная власть не мотивирует бизнес поддерживать что-то серьезное. Я много езжу по стране и вижу, насколько у людей высока потребность в умном, глубоком слове. Тонкие мысли, соединенные в тексте с социально-насущными событиями, востребованы широкой аудиторией, поэтому я надеюсь, что моя «Свободная пресса» обречена на развитие.

А вообще, сейчас любой проект дышит на ладан, неизвестно, чем все обернется завтра. Вдруг какому-то чиновнику что-то не понравится, он нажмет на кнопку и все выключит.

Что думаете о недавнем поступке своего коллеги Михаила Шишкина?

Я участвовал в этой книжной ярмарке вскоре после событий 6 мая 2012 года, и, хотя был на Болотной, мне и в голову не приходило связывать свою оппозиционность и литературное мероприятие. Но каждый сам выбирает для себя форму протеста. Шишкин посчитал, что на фоне ярмарки его заявление прозвучит более весомо, и он был услышан. В этом и есть суть любого демарша. Любопытно, что против системы выступил человек, который занимается изящной словесностью, произведения которого далеки от политики. Русская культура часто выполняла эту функцию — заставляла власть одуматься и услышать общество. В 1990-е годы идейные антиподы Юрий Бондарев и Александр Солженицын тоже отказались взять награду из рук Бориса Ельцина за то, что тот отказался от построения справедливого и демократического общества.

А Вы бы приняли награду от Владимира Путина?

Не думаю об этом. Мой друг писатель Роман Сенчин, настроенный довольно радикально, участвовал во всех «Стратегиях 31» и других акциях протеста, недавно получил государственную премию и истратил ее на свою семью. Он не стал превращать вручение в политическое шоу. При встрече с властью, наверное, главное не произносить лизоблюдские мантры, а задавать острые, накопившиеся вопросы.

Другое дело, что у окружающих первых лиц чиновников это вызывает страх и неприязнь. В этом смысле инициатива одного чиновника запретить в школах изучение Салтыкова-Щедрина, в чьих героях он узнает себя, вполне понятна. У нас во власти немало гоголевско-щедринских чиновников, существующих по принципу «чего изволите?» и «не пущать» и подчиненных основному инстинкту распила, заноса и отката.

На Ваш взгляд, те деятели культуры, которые согласны поддерживать власть в обмен на привилегии, совершают сделки с совестью?

Вспомните Фадеева, Симонова, Твардовского, Катаева и других писателей, лояльных власти. Они были готовы не только принимать преступления государства, но зачастую самим становиться тем хворостом, который сгорит в очищающем пламени. Я не оправдываю сделку с совестью, при каком бы режиме она ни происходила, но все-таки тогда люди были готовы жертвовать собой и видели большой проект. Мы же живем в ситуации беспочвенности.

Но многие современные деятели вполне искренне поддерживают власть. Среди них люди немолодого возраста, которые не хотят новых потрясений и смотрят на все с позиции того, что настоящее зло, цензуру они уже победили. Снимают свое кино, руководят театром и говорят о чем хотят. Им неизвестна фамилия Развозжаева, они краем уха слышали об избиении Кашина, они не следят за обновлением репрессивных сводок — лентой «Фейсбука» и «Твиттера».

У меня больше раздражения вызывают не те заслуженные, пожилые люди, которые выпали из актуального контекста и сушатся на берегу, не понимая, кого там несет в быстром потоке, а новые, еще никому ничего не доказавшие. Мне не раз предлагали стать чиновником, войти в партию власти и сделать карьеру, начать вытирать ноги о каких-то деятелей, порочить их имена. Подпиши подлую бумажку! Завтра все забудут о твоей подписи, зато ты получишь программу на телевидении, тиражи. Но здесь для меня не было мучительного выбора, я всегда знал, что не буду совершать подлости. И я рад, что за последнее время понятие репутации укрупнилось и в каком-то смысле гражданские поступки стали важнее творческих достижений, хотя для меня главное — хорошо писать. Сейчас труднее поступать наперекор чувству собственного достоинства. Я надеюсь, быть подлым становится невыгодно.

Сегодня у писателя есть какая-то особая социальная роль?

Мне кажется, как раз сейчас у писателя есть возможность быть заступником, не побоюсь этого громкого слова. Особенно когда многие опасаются, выбирают путь конформизма или просто не слышны. Писатель же благодаря своим книгам, статьям, очеркам имеет некое метафизическое алиби. А представьте, если все заткнутся и станут соглашаться с любой несправедливостью. Это будет конец российского общества.

Быть заступником, как, например, в деле Леонида Развозжаева?

Да, я посчитал своим долгом поддержать друга и сразу начал кричать об этой истории. Леня пережил, конечно, несколько страшных суток, когда люди в масках похитили его, держали на цепи, угрожали расправой. Насколько я знаю, он поплатился не более чем за кухонный, разудалый треп, который потом показали на НТВ. Возможно, там был проявлен лишний авантюризм, но я убежден, что донкихотская бравада — это не уголовное преступление и оснований держать его, как особо опасного преступника, в Лефортово нет.

Часто ли Вы сталкивались с реальными случаями притеснения со стороны властей? С чем связано Ваше недовольство действующим режимом?

Я всегда критически относился к власти, и к сегодняшним хозяевам жизни у меня множество претензий. Возражать власть имущим в традициях русской литературы, также как и в традициях русского правления выжигать всякое инакомыслие, поэтому иногда я страдаю из-за свой привычки размышлять вслух.

Когда-то, будучи молодым корреспондентом «Новой газеты», я был помощником Юрия Щекочихина — вплоть до его гибели. Позднее вместе с Прилепиным и Сенчиным сколачивал протестное движения левого толка «Ура!». В разное время мы сотрудничали с «Родиной» и «Справедливой Россией», от которой позже мне предложили баллотироваться в депутаты Госдумы, но по требованию Кремля фамилию оппозиционера Шаргунова из кандидатского списка вычеркнули, внеся в черный список федеральных каналов.

В дальнейшем я пытался устроиться на одну из радиостанций, но моему трудоустройству помешал звонок сверху. Спустя некоторое время мне удалось стать литературным обозревателем уже на другом радио. Я написал короткий пост в блог о том, как посетил Болотную, и звонок сверху раздался повторно. Потом я приходил на встречу «деятелей искусства» с Медведевым и задал вопрос о расследовании покушения на журналиста Олега Кашина.

А в ночь президентских выборов на программе Соловьева я вышел как «враг-литератор» и в прямом эфире напомнил, что к участию не допустили независимых кандидатов: Рыжкова, Лимонова, Явлинского, Делягина. Представителям «Единой России» ничего не оставалось, как обосраться от неожиданности, услышав правду. Но были, конечно, и последствия…

Вся череда запретов и угроз не превратила меня в сломленного конформиста. Меня печатают многие СМИ, книги выходят приличными тиражами, я нахожусь на свободе. Грех жаловаться.

И зачем творчески реализованному человеку участие в думских выборах или выборах в Координационный совет оппозиции? Стремитесь в политику?

Нет, я не хочу зависеть от каких-то структур, партий. Высота трибуны или громкость микрофона ничего не значат. Важно уметь оставаться собой, кем бы ты ни был — писателем, токарем, врачом. Что касается выборов в КС, то на самом деле я в них не участвовал. Я принципиально не агитировал за себя в ходе дебатов, не писал никаких программ. КС затевался как благородный порыв объединить разные оппозиционные силы. Но получилось ли это? Проблема даже не в количестве голосовавших, а в том, что эти выборы не отражают настроения страны и создают картину существования «двух Россий».

На кого-то из представленных в КС возлагаете надежды?

Я думаю, Удальцов и Навальный — это пример политиков нового формата, заслуживающих быть как минимум в Госдуме. И то, что за них так резко взялись, на мой взгляд, демонстрация полнейшей дикости режима. Не исключаю, что их посадят. Я с каждым днем печально осознаю, что впереди нас ждет много репрессивных историй, раскол КС, неизбежная маргинализация оппозиции. Но вопросы-то не сняты, едовольство никуда не делось. Да, протест загоняют под асфальт, но он может в любой момент прорваться фонтаном. И очень многое зависит от того, куда пойдет власть: к кровавому тупику или диалогу.

Но, как мы видим, пока ничто не предвещает ни то ни другое. Почему протестное движение оказалось, как Вы говорите, под асфальтом?

Оппозиция пришла к двум ошибочным историям. Одна из них — КС, а другая — предательства: подтасовка и приватизация протеста, 10 января людей увели с площади Революции на безопасный для властей «Болотный остров». Там был сговор, чтобы взять под контроль протест определенным лицам, вследствие чего Россия оказалась в двойной оккупации. С одной стороны Кремль, с другой — псевдопрогрессивная тусовка.

Зимой на митингах я видел, как всколыхнулись обычные граждане, повод был очень простой: нас не слышат в атмосфере удушающей лжи и цинизма. При нынешней Конституции мы все равно не можем влиять на государство. Это негодование вряд ли могло закончиться кардинальными изменениями, но по крайней мере оно могло быть какое-то время незапятнанным. А народный протест очень быстро стали карнавализировать, пятнать, раскалывать — и в результате украли его, выторговав себе несколько кресел в правительстве Медведева.

Кто именно выторговал? Вы можете назвать этих людей?

Я не буду называть фамилий. Эти люди получили рычаги управления еще 20 лет назад, уже тогда имея свои карманные партии и телепрограммы. Они представили протест как некий бунт прозападной части населения, с которой необходимо считаться, и, похоронив его, еще прочнее сели в кресла. Многие из них бывшие комсомольцы, что впоследствии сформировали капиталистическую элиту. А позднее в союзе с силовиками они отсекли народ от принятия решений, узурпировали судебную и законодательную власть, и началось путешествие в сгущающиеся тучи авторитаризма.

Отобрать у них власть едва ли возможно. Но можно начать как-то воздействовать или хотя бы заставить считаться. Может быть, отменить выборы в Госдуму, назначить новые и допустить тех, кого только из-за независимой позиции держат в изгоях и маргиналах, не пуская к избирателю. При этом я не думаю, что власть боится самых радикальных. Она опасается альтернативы, все эти годы старательно выжигая любые намеки на нее. Это связано с внутренним устройством власти, привыкшей, что все должны ходить по струнке в стране социального апартеида, где действует главное правило: «не высовывайся». Я же всем существом пытаюсь сопротивляться заговору молчания и превращению страны в удобную корпорацию с отсутствием свободного мнения. Если я вижу персоны, которых не допускают на федеральные или независимые СМИ, то я первым делом предоставлю им слово в «Свободной прессе», выступая за многогранность общества и диалог внутри него. Сейчас мы планируем рубрику человечного портрета представителей режима. Наши журналисты будут искать человеческое в «железняках».

Но стремление к диалогу, к сожалению, не взаимно.

Но запрос на изменения очевиден, даже если силы не равны и мяч в игре по-прежнему у ног Кремля.

Я здесь раскритиковал нынешних оппозиционеров, но ко многим я отношусь не однозначно, как, например, к Ксении Собчак. Я действительно стал относиться к ней иначе, понимая, что она многим рискует. Но я противник социал-дарвинизма, когда есть узкая группа избранных, а все остальные костенеют в невежестве, ведь у народа — чутье на здравый смысл, и зачастую в пресловутом мракобесии пребывает именно «прогрессивная часть» общества. Вопрос, как добиться народовластия в рамках закона, когда последние честные выборы в стране происходили в 1990 году.

Сейчас система устроена так, чтобы отпугнуть молодого человека от участия в политике. Беспринципность и подлость возведена в ранг государственной обязанности. И конфликт, выплеснувшийся в виде выхода людей на улицу, — это конфликт поколенческий и психологический. Молодые люди, которым сейчас по 20 или 30 лет, не чувствуют себя хозяевами страны и участниками происходящего, они живут в состоянии глубокой подавленности. Окружающая реальность не должна быть тотально предсказуемой, омерзительно картонной, не вызывающей у живого человека ничего, кроме тошноты. Все стало имитационным — выборы, борьба с коррупцией, дискуссии на телевидении…

Наше интервью тоже имитационно?

И наше интервью. Мы продолжаем жить в стихотворении Мандельштама — «…под собою не чуя страны, / Наши речи за десять шагов не слышны». Власть, испугавшись людей, решила запугать их в ответ. И все в заложниках этого абсурда. Это экзистенциальная драма. Но при этом я не идеализирую другие страны, понимая проблемы «дисциплинарного санатория» на Западе. 

Вы хорошо знакомы с жизнью в других странах?

Я бывал там. В Англии, в США, в Германии, во Франции.

Думали об эмиграции?

Никогда. Моя профессия связывает меня с русским языком, да и без почвы я не жилец. Я — патриот. Хотя есть уникальный пример Набокова, нашедшего себя в качестве писателя и российского гражданина на чужбине. Но тема эмиграции мне хорошо знакома, довелось пообщаться даже с первой волной эмиграции. Вынужденный отъезд для них после революции стал безграничной, огромной трагедией.

На Ваш взгляд, политическая ситуации в России может привести к новой, «болотной» волне эмигрантов?

Не все смогут найти себе политическое убежище, а уж применение подавно. Вообще, в истории новой России политическая эмиграция стала актуальна в эпоху застоя нулевых, раньше уезжали по другим причинам. Многие молодые люди, готовые заниматься, к примеру, социальными, правозащитными проектами и помогать заключенным, вместо этого сами оказываются за решеткой. Человек где-то засветился, что-то неудачно написал, крикнул, крякнул — и попал под тяжелый пресс. Ему ничего не остается, кроме как бежать в какую-нибудь Чехию или Голландию.

Вас что-то могло бы заставить уехать из страны?

Нет. «Мне голос был. Он звал утешно, / Он говорил "Иди сюда, / Оставь свой край, глухой и грешный, / Оставь Россию навсегда..."», — писала Анна Ахматова. Это важные стихи. Это манифест отношения к эмиграции от поэтессы, пережившей и Гражданскую войну, и период репрессий. Моя бабушка была дворянкой, а ее брат, который изначально был народником и помогал большевикам, после революции уехал, а бабушка с матерью остались. Мне генетически близка позиция «оставаться». Я много общался с Анастасией Цветаевой, сестрой Марины Цветаевой, которая годы провела в лагерях, мы неоднократно обсуждали тему отношения к родной земле, и отношение это для меня священно.

Даже если родина не позволяет вам заниматься своим делом?

Если все оледенеет, я буду сидеть в глухой избушке за сотни километров от цивилизации и согреваться ударами по клавиатуре раздолбанного ноутбука. Мне проще, потому что есть литература, с помощью которой я могу закрыться и спастись.

О чем будет Ваша новая книга?

Сейчас заканчивается большой роман, в котором первая глава связана с событиями 6 мая 2012 года на Болотной площади. Это роман про людей на фоне времени, где происходит перекличка событий недавних с событиями двадцатилетней давности. В центре повествования — семья работника аварийной службы. Он был захвачен происходившим в 1990-е годы, выходил на уличные баррикады, а его внучка становится захваченной происходящим в наши дни. Я не ставлю задачу дать оценку этим временам, но сопоставляю их, пытаясь найти какую-то рифму.

У меня есть знакомый писатель Борис Минаев. Мы как-то говорили с ним, что, в сущности, не создано ни одного исторического полотна про времена 1990-х годов. Конечно, такие произведения есть, но они, как правило, публицистические, с заведомой оценкой случившегося. Но гораздо интереснее было бы создать полифоничный текст, где звучат разные голоса и показаны разные стороны. У меня в романе нет лобовых ответов. Это не сборник листовок, а рассказ о сложности судеб.

Я общался со многими свидетелями тех времен и заметил, что тогда общество находилось в состоянии иллюзий, надежд, и было доверие, которое утрачено сегодня. И чей-то лозунг «Я не голосовал за этих сволочей, я голосовал за других сволочей» — прекрасная тому иллюстрация.

Личный опыт в Вашем творчестве имеет большое значение? За героями ваших книг скрываются реальные прототипы? Можно ли в ком-то узнать Вас?

Абсолютно нормально для литератора интересоваться жизнью. Фиксировать русскую действительность, когда она возмущает или возбуждает. Почти все крупные писатели были публицистами. Чехов со своими «Мужиками» или такой эстет, как Бунин, с «Окаянными днями», «Деревней». Вся мировая литература социальна. И даже творчество Франца Кафки можно дешифровать как социальные памфлеты. Интерес к «человейнику», как сказал философ Зиновьев, — в природе пишущего.

Что касается меня, то даже, казалось бы, автобиографическая «Книга без фотографий» — это классический неверный рассказчик истории взросления, заключенной в художественное пространство. Но за моими персонажами скрываются реальные люди, и, создавая их образ, мне приходится использовать репортерские навыки. При правильном подходе журналистика не вредит литературе. Я спускался вместе с героем-аварийщиком в подземелье, видел трубы, вскрывал ломиком бетонный короб. Точно так же, как ездил на войну в Грузию в августе 2008 года, присутствовал во время революционных событий в Бишкеке, когда при мне толпа шла на телецентр и в нее стреляли. Или несколько раз посещал Чечню, находясь на волоске от неприятнейших приключений. Все это питало мой личный опыт, претворяясь в литературу с применением особой художественной оптики. Такая оптика была у Довлатова, Лимонова, Чарлза Буковски, Луи Селина. Типажи и ситуации из настоящей жизни, впоследствии попадающие в чистейший фикшн — в пространство вымысла.

Кто для Вас главный русский писатель?

Мною любим Иван Бунин, создавший царство красок. Я люблю Пушкина, Толстого, Достоевского, Набокова, Олешу, Платонова, Булгакова, Шолохова, Трифонова, Казакова. И мне кажется, в современной русской литературе есть как минимум 10 имен, которых стоит читать: Терехов, Быков, Ганиева, Прилепин, Гиголашвили, Сенчин… Пелевин, конечно. Но он никогда не будоражил меня как писатель. Я поклонник ранних вещей Пелевина. Его «Желтая стрела» про то, как люди едут в поезде, не слыша стука колес, — глубочайшая и горчайшая вещь.

Кого-то из них Вы бы выбрали себе в литературные соперники?

У меня есть литературные ориентиры. Один из них — Валентин Катаев. Я написал предисловие к его биографии, а в скором времени возьмусь за ЖЗЛ писателя. Я противник тупого соперничества, потому что литература — это не спорт. Мне кажется, в литературе всегда просторно, и автор с даром найдет себе место.

В литературе меня прельщает музыка, сила стиля, пусть даже сдержанного, скупого, черствого. Эта музыка пленяет сердце.

Что думает человек, воспитанный в семье священника, о сегодняшней роли РПЦ? Согласны с тезисом, что спекуляция православием стала национальной опорой режима?

Исторически сложилось так, что русская Церковь близка к власти, но она заслужила гораздо большей свободы. Я думаю, ситуация с Церковью — это пример встречного движения, где, с одной стороны, негативизм прогрессивной общественности, готовой раздувать те или иные внутрицерковные прегрешения, а с другой — неготовность иерархов разговаривать с обществом и быть независимыми. Я чувствую холодную отстраненность Церкви, что губительно для ее авторитета, потому что, как сказано в Писании, лучше бы ты был холоден или горяч. Но самое страшное, когда Церковь соглашается на использование себя в политических интересах. Власть увидела, сколько людей вышло зимой, и обратилась к РПЦ с целью вернуть утраченную сакральность. На тот момент власти действительно было не на кого опираться. Добровольцев, желающих по зову сердца защищать власть, нет, поэтому разыграли эту подлую карту по стравливанию оппозиции с верующими людьми. И в этом смысле история с Pussy Riot помогла расколоть общество.

Но я убежден, что православие не есть национальная идея нынешней системы, космически далекой от евангельских ценностей. Клептократия, стремление к обогащению любой ценой — вот истинная идея российских «элит».

Ну а мне повезло быть знакомым с хорошими священниками — яркими, чудесными, истовыми, честными, праведными, где-то наследующими Аввакуму.

С каким литературным произведением Вы могли бы сравнить российскую действительность?

Возможно, «Мелкий бес» Федора Сологуба. Многие думские деятели напоминают мне Передонова. Их резонерство, фразы, риторика — это классическая передоновщина, и она, к сожалению, как вирус заражает многих оппозиционных деятелей. Наше общество все больше становится комичным. И даже когда я вижу, как страдают мои товарищи, и когда страдаю сам, все же ощущаю, что происходит это среди бесконечного фарса и звучащего откуда-то из-за кулис жестяного смеха. 

Рекомендовать