Сергей Шаргунов
сайт писателя

Книжная полка ПОПУГАНа

25 августа 2013

Завлекательное заглавие, как это часто бывает с книгами, да и с публицистическими работами Шаргунова, манит многозначностью. Книга без фотографий — что это? То, что неизбежно приходит на смену детской — с картинками — книге, что знаменует собою духовную зрелость, или свидетельство о естественном повороте истории, лишающей нас фотографий как зримого воплощения памяти? Даже если авторскому замыслу первый — «взрослеющий» — вариант толкования и ближе, в сознание читателя западает второй, ибо духовной зрелостью тут и не пахнет; пахнет — молодой жаркой кровью и жженными файерами, пылью и шумом большого города, бунтарской отчаянной юностью. «Мы шли босые, злые, / И, как под снег ракита, / Ложилась мать Россия / Под конские копыта...» — это сказано другим человеком и по другому, куда более страшному поводу, но сама атмосфера шаргуновского сборника передана в этих строках весьма достоверно. «Босые», бегущие, «яростные, одинокие и бессильные», они выходят на улицу «мутить бунт», и вместо исконной матери-России перед ними — осовремененная, меняющаясяМосква, притяжение и страшную силу которой надо попробовать преодолеть.

Получается ли?

Получается — с помощью памяти. Память у Шаргунова — единственная немаркированная константа, оправдывающая и стилистические огрехи, и не всегда уместное (с обложки начинающееся) буйство красок, и интонационные заимствования у предшественников (параллель с Лимоновым стала хрестоматийной, так что даже и эту «Книгу...» успели уже расценить как продолжение жанра «лимоновской» биографии; на деле же весь стилистический строй отсылает к Прилепину с его откровенно брутальными «нежностями» и фирменными ритмизированными инверсиями на каждом шагу). Память скрепляет сюжетные звенья книги прочнее, нежели сквозной ряд фотовспышек, изглаживающихся из реальности, но замирающих, отпечатывающихся в подкорке; поэтому-то, должно быть, самое сильное впечатление на нас производят не социальные, «политические» или «военные» главы, а слегка шмелевские — пахнущие свечками, ладаном и большими еловыми шишками: рассказы о семье, о московских окраинных школах, воспоминания о храмовом детстве (сын священника, с девяти лет — алтарник, «но потом все равно была юность, непохожая на детство»), о доме, о бабушке... Эти главы подернуты легкой мифологической дымкой, порой затеняющей современность, и обретенные мощи царской семьи, в лучших традициях остраненной манеры увиденные дошколенком, на весах поэтики перевешивают описание пути этого самого вчерашнего дошколенка в большую политику.

Однако без политики в «Книге без фотографий» тоже не обойтись. Здесь действует принцип прямой эксклюзивности — термин, выбранный Шаргуновым в одном из его недавних критических отзывов для обозначения специфического профессионального опыта, недоступного взгляду читателя со стороны: легенда о мальчике-мажоре, неизменно стелющаяся за Шаргуновым в литературных кругах, рассеивается при прочтении рассказа о политических играх, забросивших новоявленного дебютовского лауреата сначала в разбомбленный Грозный, а после — в воюющую Осетию, в Киргизию, «побежденную революцией»... Импрессионистическая, лирическая картина, увиденная поверх трупов, развалин и выстрелов, мало что прибавляет к нашему знанию об этих событиях, но обрисовывает судьбу поколения — «яростного, одинокого и бессильного», находящего точку опоры уже не в содействии истории, а в созерцании и бессмысленном, но таком притягательном соучастии.

Герой Шаргунова как будто бы отрывает наш взгляд от набивших оскомину толп офис-менеджеров, с радостными восклицаниями движущихся по страницам книг Гришковца (и с проклятиями — Сенчина); увлекает нас дальше, к эпохе, прославившейся жизнетворчеством и юношеской горячкой, — когда футуристы бегали «туда, где стреляют», а имажинисты «мутили» свои не то художественные, не то политические, не то социальные бунты.

Однако чем кончилась та, «серебряная», эпоха, мы знаем.

Пока что легкая, игровая есенинщина позволяет герою внимательно вглядываться в свое отражение, игнорируя фотовспышки и доверяя все внутренней памяти. Дай бог, чтобы однажды на вечного юношу не глянул в ответ из блеснувшего зеркала черный есенинский же человек.

ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ

 

Рекомендовать