Сергей Шаргунов
сайт писателя

Сергей Шаргунов. «Книга без фотографий»

24 декабря 2012

В новой книге Сергея Шаргунова картинок действительно нет. Фотографии у здешнего героя все время куда-то пропадают: то кошка школьный снимок искорежит, то мобильник с фотками из Чечни в ресторане свиснут. Оттого вербальные вспышки — кроме отпечатка времени — несут ответственность за фотографическую, как заявлено в аннотации, память автора о том, что с ним случалось.

Помнит автор «Книги без фотографий» многое — даже до рождения, хоть и не своего: «Вспоминаю: Аня пришла от врачей с большим пластиковым листом, на котором замерли диковинные светотени. — Это он! — воскликнула она. Это был наш сын, внутриутробный плод, будущий Ванечка». У тех, кого вспоминают, правда, личные счеты со временем, и бывшая жена автора, прозаик Анна Козлова, недавно заметила в Фейсбуке: «Наличие детей как-то незаметно и парадоксально примиряет женщину с фактом течения времени. Облегчает участь. Это не еще год прошел, пока я сижу на жопе, а Сереженька пошел в садик. Не семь лет я, теряя молодость, красоту и нервные клетки, мудохалась с алкашом, а Лизочек поступил в школу. Возникает нечто вроде параллельной жизни, в которой все еще впереди, и хотя она не твоя, она все равно твоя».

Впрочем,  комментариев бывших жен лучше не читать — словно советские газеты в нашем коллективном прошлом. Герой книги и не читает, он все больше «детскими книжками» интересуется. Так на языке советских диссидентов, в семье героя звалась запрещенная литература. И диссиденты там были настоящие, а не числящиеся на учете в КГБ. Наверное, даже реальные «враги народа», поскольку родители автора-героя не имели трений с советской властью, а вообще ее не признавали. Мощи императорской семьи хранили, фотографируя и на Запад переправляя, о чем в главе «Мое советское детство».  А подпольная типография? «Спустя какие-то годы я узнал, что отец, будучи священником, владел подпольным маленьким типографским станком, спрятанным в избе под Рязанью. Там несколько посвященных, включая гостя, печатали книги: молитвенники и жития святых (в основном — новомучеников, включая последнюю царскую семью) по образцам, присланным из города Джорданвиль, штат Нью-Йорк». Жития, Нью-Йорк…»

Да во времена оные сажали за ксерокопию кулинарных рецептов, сделанную без разрешения заводского спецотдела! Про что в у Шаргунова здесь: «Мне было пять, когда в Киеве арестовали мужа знакомой нашей семьи Ирины. Она приходила к нам с дочкой Ксенией. Серенькая, пугливая, зашуганная девочка с большими серьезными глазами. Ее папу посадили за книгу. Он барабанил на печатной машинке, и якобы в прослушиваемую через телефон квартиру пришли с обыском на этот звон клавиш». Короче, это вам не «Архипелаг Гулаг», обернутый в «Правду», в метро читать с тихим восторгом антисоветской фронды, и по ночам крутить вражеские голоса на транзисторе «Спидола»! Тут ссылкой за тунеядство, как хитрый Бродский, не отделаешься, это я вам из грустного опыта члена семьи репрессированного «врага народа» говорю. Ни библиотечки в селе, ни футбола на зоне по воскресеньям в данном случае по советским лагерным законам — в отличие от условий диссидентов — «врагам народа» было не положено. Но это первые десять лет, потом привыкаешь.

У Шаргунова тоже диалектика под стать Ролану Барту в Camera Lucida: «Первые лет семь жизни я снят только черно-белым. Зато потом шли уже цветные фото, хотя и бумажные. После двадцати пяти — почти все электронные, в изрядном количестве». Поздняя подборка вспышек памяти, конечно, важна для автора-героя, но о детстве у него лучшего качества снимки получаются. И выдержка, и диафрагма — все на месте, все открыто пытливому взору. Стилистически — как, впрочем, и все в «новом реализме», откуда родом и Сергей Шаргунов, и Захар Прилепин, и Герман Садулаев — похоже на нервного Лимонова: «Может быть, когда выхода уже не будет (на ближайшей войне или в старческой постели), я увижу этот альбом своей жизни, торопливо и безжалостно пролистываемый». Лимонов, помнится, тоже витийствовал в раннем «Дневнике неудачника»: «Дайте мне в руки огонь! Обрежьте мне воротник. Отправьте на гильотину. Я хочу умереть молодым. Не может быть Лимонова старого!», а позднее уточнял: «Автоматы и сперма внутри дыр любимых самок — вот каким оказался итог моей жизни». И это, наверное, хорошо, ведь, как заявляет Шаргунов в своем манифесте «Конец траура», прощаясь с косноязычным постмодернизмом, «в прозу юных возвращаются ритмичность, ясность, лаконичность».

Вот и в «Книге без фотографий» картинка ясная, без помех и лишних рефлексий. «Я дорожил нашей квартирой в огромном доме со шпилем и деревянным домом на даче. Я хотел рыть окопы, ползти в траншеях, хорониться с ружьем за елью, кусая ветку и чувствуя на зубах кисло-вяжущий вечно-зеленый сок. Глина и пыль дорог — такой была «визитка» желанной войны. Я был почвенник и пыльник… Словом, налицо захватывающая смесь Аркадия Гайдара и Лимонова, Луи Буссенара и Драгунского. «Да, я часами скакал на диване, — не унимается автор, — поднимая столбцы пыли, как будто еду на телеге, окруженный полками, и мы продвигаемся по стране. Выстрелы, бронетехника, стрекот, белые вспышки на ночном небосклоне, раненые, но не смертельно, друзья, и какая-то русая девочка-погодок прижалась головой к командирскому сердцу. Нам по шесть лет. Крестовый поход детей. И сердца у нас работают четко, как моторчики: тук-тук-тук».

Если серьезно, то в недалеком прошлом (Шаргунов 1980 г.р.) это была редкая порода детей, из которых получались не диссиденты, взращиваемые не семьей, но Системой, а люди «революционного» будущего, живущие как раз семейным прошлым. Точнее, скорбью о нем. У героя книги это печаль то ли о России патриархальной (как «антисоветская» отповедь режиму), то ли, наоборот, о счастливом советском детстве (как ответ родителям-церковникам). Хотя, догадаться к концу книги становится все легче. Ведь в прошлом у автора — не Советский Союз с «Артеком», а типично «домашнее» детство с бабушкой из Сибири, которой он рассказывал каждый свой студенческий день, читая вслух заданные на дом рассказы на английском. В таком детстве не становятся пионером, и не вступают в комсомол. В нем, конечно, как у любого ребенка, «ощущение подлинности: зима — зима, осень — осень, лето — лето», но вкус формирует не тетя Валя с Хрюшей и Степашей из телевизора, а, скажем, приходящие в дом священники.

Соответственно отсчет «исторического» времени в таком «семейном» календаре несколько иной. В свои четыре года, в час смены Андропова на Черненко, герой книги впервые стал прислуживать в церкви, в девять читал молитвы перед паствой, в одиннадцать его отцу дали, наконец, собственный приход. Да, еще в перестройку разрешили звонить в колокола по праздникам. К чему это упоминается? Просто история государства у Шаргунова — в откровенно семейном контексте — вновь связана с историей церкви. Только в ином регистре родства. Попы ведь разные были. Одни, как отец героя, никогда не принимали советской власти, другие, как отцовский коллега, вещали с амвона о рае: «У нас есть, куда пойти человеку. Райсовет! Райком! Райсобес!».

Дальше у Шаргунова — повсеместные вспышки памяти, моментальные фото на мутную память, то бишь эпизоды из отрочества и юности, складывающиеся в судьбу еще не прожитой толком жизни. Патриархальность взамен генетики, духовность наперекор ментальности, философия эгоизма (как единственно «христианский» способ приблизиться к Богу) взамен воспитания коллективом — вот из чего сделаны эти одинокие мальчишки и девчонки родом из опрокинутых в прошлое 80-х. После, конечно, природа советских отношений  у автора книги взяла свое, и «доверие злой простоты, хулиганов, я купил последовательной дерзостью», сообщает он. «Во-первых, я бухал на уроке. Доставал из рюкзака банку пива и отхлебывал, когда математик отворачивался. Давал отхлебнуть товарищу. После уроков мы пили с ребятами вместе, почти каждый день. Курили в туалете. «Аааавтобууус… Аааптека…» — учил меня затягиваться старшеклассник по кличке Фофан.

Еще дальше уже по названиям глав книги все ясно: первые девочки, журфак, на котором «в старинном доме напротив Кремля, все было трижды о’кей, и это общее «ОК» рифмовалось со словом «одинок». Ну, а после, конечно, жизнь закрутила, словно Лимонова после эмиграции. Бунт, премии, выход трех книг. Ментовка, конечно, и камера. Печально, что сказать. «Больше суток я просидел — она не знала. Узнав, протянула: «Ну, ясно», — на том конце линии дернула плечиком, теплым после ванной». Но далее — везде, и вот уж перед нами — писатель-депутат, а после и вовсе взвихренная жизнь молодежного лидера на час. Каковы итоги? «Отважные прокламации, которые боязно перечитать, бодрый их стиль теперь — злая насмешка. Журналистом никуда не берут. Вчерашние дружки по политике обходят, как прокаженного. Вчерашние дружки по литературе злорадствуют. Только родители прежние». Да, еще не в книжке, но в жизни бывшая жена автора написала о нем роман «Люди с чистой совестью». Сам автор по-прежнему лидирует в молодежной российской прозе, с гордостью входя в ее стилистический мейнстрим. У его героя даже зубы скрежещут, как в рассказе у Захара Прилепина, в котором живут бесшабашные друзья-товарищи, «потные, в розовых пятнах юного забубенного здоровья и двух на троих бутылок водки, зубы скачут, и в зубах клокочет гогот дурной». У Шаргунова, напомним, та же бесшабашность: «Ничего, кроме отчаяния, не было мне знакомо, пока я бежал по ледяной Москве и она сверкала. Я скалился, задыхаясь, зубы мерзли, но я умывал их паром, пар немного согревал».

С книжкой Шаргунова не замерзнешь и не заснешь. Свежий импульс, искристый стиль, зоркий взгляд на унылую серость культурного ландшафта. Без любительских, правда, фотографий, зато с профессиональной честностью.

Знаки, 28.11.11

Рекомендовать