Перейти к основному содержанию
Сергей Шаргунов
сайт писателя

Что позволено писателю?

Недавно меня вез методом пробок и ошибок пойманный водила. Мы ползли несколько часов и разговорились. Парень за тридцать. У него была ожесточенная складочка у губ. Дешевые сигареты. Дымок и матерок сквозь зубы. Ясный и язвительный взгляд мученика. Рассказал про жизнь свою вполне обыденную. Служил в армии, сидел на «винте», сидел в колонии три года за кражу кабеля, сейчас устанавливает антенны. Жена и двое детей живут в деревне в Калужской области плюс еще двое детей той же женщины, но от предыдущего ее мужика. 

– А ты чем занимаешься? 

– Пишу, – ответил я. 

– Бумагу мараешь? У меня дед был – военный и журналист. И всегда говорил мне: учись, Вовка, учись! Чтобы в жизни не поднимать ничего тяжелее ручки и карандаша… 

Вот в этих словах – нутряная правда. Литературное занятие – это не только судьба-почва вперемешку с лепестками кровавого пота, но и халява, возможность «дуриком сачковать», расслабить тело и не надрывать. Гуманитарный Гольфстрим в подводном царстве, где большинство обречено на ледяное сдавливание бытом, – это и есть феодальный принцип отчуждения. 

Россия – страна праздничной войны. У нас и барство до предела. Почему наша элита так немилостива к «белым неграм», а интеллектуалы, вышагивая по спасительной кромке Тверского бульвара, так нервозно чванливы к ширящейся на тысячи километров «черной дыре» народной жизни? От парадокса, от двойственности, от болезненной сложности вопроса… Отсюда – разрубание узлов слепым ударом. Именно сопереживание понурым и голодным и рождает желание хохотнуть сыто в чью-то гнутую спину под ветхой рубахой… 

В этой ситуации каждый, и банкир, и бомж, и писатель, и слесарь, считает, что ему позволено все, разрешено больше, чем другому. Это особые законы – несправедливости. 

Именно поэтому все становятся не господами, а даже рабами - подлых порывов, извращенного идеализма, рабами шанса на насилие, временного успеха. Временного - среди эмоций и вычурного неравенства нет ничего постоянного. 

Но писатель отделяется своей зеркальностью, правом стать легким и бесплотным, быть ручкой, карандашом, клавиатурой, листом, монитором. Выдавить из себя по капле раба, чтобы ничего не осталось. 

Ему интересны люди, 
Но, может быть, потому, 
Что все они – лишь прелюдия 
К никакому ему. 

И с каждым он разговорчив, 
И каждому сателлит, 
Кто глянет очами в очи – 
Ресницы ему спалит... 

Однако под прочной кожей – 
Прохлада и темнота, 
И люди, его тревожа, 
Не выдавят ни черта. 

По склону слепые сани. 
По жилам жестокий яд. 
Поезд – по расписанию. 
По приказу – снаряд. 

Пингвин под гипнозом хлада – 
Все движутся, ищут цель, 
И, услыхав «Не надо!», 
Наскакивает кобель... 

Кто любит табак и вина, 
Кто воздух и молоко, 
И все же возьмем пингвина – 
Таким умирать легко. 

Нет, сколько бы он ни весил, 
Пускай он во льдах навек, 
Он будет фальшиво весел… 
Таков порой человек. 

Сограждане, птицы, звери 
В отчаянной их борьбе – 
Сплошное одно преддверье, 
Горячая дверь к тебе. 

А за горячей дверцей – 
Мир хлада и темноты. 
И те лишь единоверцы 
Кто веры лишен, как ты. 

Это стишок из моего нового романа, который скоро выйдет. Вариант равнодушного наблюдателя. 

Настоящий писатель знает, что бытие – лишь наклейка, которую можно подцепить ногтем с матовой дверцы холодильника. Такое мудрое понимание дает абсолютную свободу действий и мнений. Что бросает писателя на очередной бруствер? Не одна пресловутая жажда художественного опыта, а и то понимание жизни, которое можно назвать экзистенциальным авантюризмом, а иногда – тайным равнодушием. Все же желательно лично не убивать старушку топором и не возить Лолиту из отеля в отель. Высшая свобода – буянить за письменным столом. 

И еще. Не только в России, но всегда и всюду к безоглядной вольнице отчего-то примешивается потребность хоть захудалого, но слова доброго, «гражданского высказывания», сострадания другим людям. 

На самом деле, для писателя равновесие, даже нигилистическое, – какая-то заоблачная роскошь. Нет и не будет объективности, умиротворения. Есть всего одна возможность состояться: стать рабом любви и самоотречения, раздраженной совести, ало скакнувшего в мозг праведного гнева и багрово плюнувшей в глаза изнутри ярости благородной. 

Дозволено быть святым.