Интервью газете «Гудок»

Литературному журналу «Юность» – 70 лет. В 1955 году с инициативой о его создании выступил Валентин Катаев, оставивший большой след в истории «Гудка». В гостях у нашей редакции побывал писатель, главный редактор «Юности» и биограф Катаева Сергей Шаргунов.

ТАЙНА «ГУДКА»

– Почему, собственно, ­Катаев? Чем он так близок вам?

– Я очень люблю книги Валентина Катаева, то, как он писал. И когда я решил взяться за его биографию, то отталкивался именно от этой любви. То есть руководствовался в первую очередь восхищением его прозой. А дальше... Захотелось разобраться, какую он жизнь прожил. Потому что Валентин Петрович как раз принадлежит к числу тех писателей, о которых не так много сказано.

Я чувствовал себя во многом ищейкой, сыщиком и почти во всех эпизодах шёл практически с нуля, раскапывая неизвестные архивы. В этой книге, надеюсь, удалось рассказать не только об остросюжетной, сложной биографии Катаева, но и об истории русской советской литературы и вообще об истории, об эпохе – со всеми её трагедиями, страстями, надеждами, противоречиями.

Надо сказать, что тема «Гудка» в творчестве Катаева, если уж сразу за неё браться, – это ведь не просто некий эпизод. Мне кажется, здесь есть некая тайна для литературы. Потому что, с одной стороны, это были завоеватели. Они из самых разных мест неслись в Москву, старались выстроить свою судьбу. И «Гудок» становился их штабом, их точкой сборки. Местом, с одной стороны, вроде бы, и заработка, а с другой – странного творческого допинга.

У меня есть такая концепция, что многое создавалось на контрасте. То есть с увлечением и удовольствием можно заниматься некой как бы подёнщиной, а на самом деле опытами жизни. Ты погружаешься в эти письма, в эти материалы, посвящаешь этому день, а ночь отдаёшь прекрасной изящной словесности. Так или иначе, они умудрялись писать и то и другое.

Некоторые чертыхались, конечно. Михаил Булгаков – он изнывал порой, но мне кажется, что без этого сложного житейского опыта, который ему давало пребывание в газете, не возникло бы «Мастера и Маргариты». Тут интересно то, что именно лирика была контрастом. Есть такие вот тяготы жизни, не очень приятные впечатления, фельетоны, социальные злобо­дневные очерки – а потом ты отводишь душу и пишешь роман «Зависть». Или пишешь «Белеет парус одинокий» – и там уже и метафоры, и лиризм, и полёт. Но без этой работы, без этой, может быть, даже изнанки, не было бы и высокой поэзии в литературе.

Кроме всего прочего, любому писателю необходима такая вещь, как познание. Потому что работа в газете – это поездки непрерывные. Вообще, дорога в жизни писателя – отдельная тема. Сейчас я практически закончил биографию другого писателя – Юрия Казакова. И у него есть лейтмотив – дорога. Я хочу говорить о дороге. Он много очень ездил, отправлялся именно в железнодорожные странствия. Его герои постоянно пребывают в пути. Недаром его первый серьёзный рассказ называется «На полустанке».

ПОЧЕРК ПОКОЛЕНИЯ

– Какой цели служит премия журнала «Юность» имени Катаева?

– Это, по сути, единственная крупная премия за рассказ в нашей стране. Рассказ – очень сложный жанр, может быть, даже самый сложный. Захотелось поддержать тех, кто пишет малую форму в наше время. И мы не просто поддерживаем, мы платим деньги победителю, и не маленькие, 300 тыс. руб. получает победитель. И в этой премии участвуют совершенно не обязательно молодые авторы или те, кто печатается в «Юности».

– Чего вы ждёте от победителя? Чем он должен вас зацепить?

– Где-то это везение, но в целом, конечно, текст должен быть талантливый. На самом деле уже в финале соревнуются очень хорошие тексты, и выбирать сложно. Голосование тайное. Каждый раз меняется жюри, и в его состав входят не только писатели. Люди из театральной, музыкальной, художественной сферы участвуют. Голоса потом суммируются. Я уже догадываюсь, кому бы отдал предпочтение, но не могу навязывать своё мнение другим.

– Пытаетесь смотреть на эти тексты глазами Катаева? Одобрил бы Валентин Петрович или в корзину бросил?

– Знаете, в целом, работая в журнале, я понимаю, что Катаев был молодец, потому что не всё ему нравилось, но он давал дорогу талантливым молодым авторам. И мне не вся нравится поэзия, мне не нравится вся проза, но я слышу, когда это авторский голос. И одновременно вижу, что иногда это даже некий почерк целого поколения. Как было, например, во времена Катаева, когда сразу пришли и Аксёнов, и Гладилин, и многие-­многие другие. Он мог что-то посоветовать, но в целом, конечно, вникал и давал право на эксперимент. А где-то соревновался с этими молодыми авторами, доказывал, что он моложе их.

– Очень азартный человек...

– Безумно азартный. Вы знаете, я тоже, я не злоупотребляю своим присутствием в «Юности»... В этом смысле я беру пример с Катаева, но, может быть, даже ещё в большей степени. То есть я предпочитаю отдавать свою прозу в другие издания. Очень часто главные редакторы печатают свои произведения исключительно в собственных изданиях и складывается впечатление, что на другие они не очень потянут. Но это не тот случай. Конечно, в «Новый мир», в «Знамя» я, как правило, отдаю – или сразу выпускаю книгой. Тем не менее, когда есть какие-­то особые номера, например номер с рассказами, мне, конечно, приятно поучаствовать и почитать других. А здесь у нас печатаются и Водолазкин, и Варламов, и Сенчин, и Басинский, и Денис Драгунский. И те новые авторы, которые уже вполне чувствуют себя уверенно, например Вера Богданова. Поэтому главное, конечно, – это качество, уровень. При этом жанры, направления могут быть совершенно разные. Кому-то близко писать в стиле фэнтези – мне это не очень, но ничего страшного. Иногда, если это получается, даже про тот же проклятый искусственный интеллект так захватывает, что хочется дочитать до конца.

ШТАБ ПОПУТЧИКОВ

– Вернёмся к разговору о феномене «Гудка» столетней давности. Какова роль власти в организации литературы?

– Мы же видим, что это был такой слом эпох. Ещё издавалась советско-берлинская газета «Накануне», где печатались в том числе те, кто находился за границей. И были те, кто вообще надеялся на большую творческую свободу в постреволюционное время. Плюс ко всему были подвижки экономические, если вспоминать НЭП. «Гудок», с одной стороны, конечно, отразил некоторые настроения верхов. Причём они были зачастую противоречивы, потому что и там были разные течения. С другой – очень важна здесь была самоорганизация. Потому что тот же Катаев – он был устроителем человеческих судеб. Когда кого-то удавалось выдернуть в Москву, он тащил его на работу, устраивал в «Гудок». Евгений Петров вообще не собирался становиться писателем. Валентин Петрович просто убедил его, что вот так можно заработать. Причём очень немало. И люди талантливые понимали, что это, конечно, путь.

Так появлялись точки кристаллизации, какие-то вот такие интересные штабы – и это важно для истории отечественной литературы. Ещё и до революции – вспомним Пушкина, Некрасова, историю того же «Современника». По сути, Катаев и вся его ватага придали «Гудку» очевидное литературное направление. «Гудок» стал приложением к большой настоящей литературе.

– Но со своей стороны и власть – разве не задумывалась она, что действительно произошёл слом и требуется новая литература, отвечающая ожиданиям читателя, что надо сохранить культурный контур дореволюционной России, но осовременить его, актуализировать?

– Думаю, что всё было в некоторой степени нелинейно. Безусловно, велась дискуссия, например, по поводу того, что делать с группами писателей: есть те, кто подумывает уехать, есть те, кто ни к кому не примыкает, есть те, кто так или иначе принял революцию, с оговорками. Но ведь это было и время РАППа (Российская ассоциация пролетарских писателей. – Ред.), когда всех талантливых людей объявляли попутчиками. И мы знаем, что определённый расчёт был на сменовеховство (идейно-политическое течение в русской эмиграции. – Ред.), а потом большинство сменовеховцев, вернувшихся из-за границы, оказались уничтожены. Это тоже факт. То есть потом пошло ужесточение, в результате – сломанные судьбы.

Тем не менее я убежден вот в чём. Талантливым человеком можно оставаться при любых обстоятельствах и в любые времена. Валентин Катаев писал в очень страшное время свой «Белеет парус одинокий». Но в целом это же прозрачная, чудесная, волшебная проза, которой восхищался из Парижа Иван Бунин.

Это значит, что литература может жить: иногда пишется в стол, иногда находит своё время, иногда, к сожалению, что-то подвергается той или иной правке. Но и в советское время были замечательные писатели.

ТРАЕКТОРИЯ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ

– Поговорим об индивидуальном почерке Катаева. Можно сказать, что кто-то этот почерк наследовал?

– Нет, конечно.

– У него нет творческих наследников?

– У настоящих писателей не может их быть. Это только кажется, что можно повторить за кем-то. А уж тем более такая яркая, пластичная, метафоричная проза Катаева. Конечно, Катаев в чём-то наследовал Бунину, но он повёл абсолютно своей траекторией эту художественность. Потому что тем и важен настоящий писатель, что у него свой голос.

– Когда Катаев в «Юности» давал советы начинающим писателям, они же могли сказать: «Вот он мой учитель»?

– Это иллюзия. Безусловно, Катаев занимался молодыми авторами. Например, не все знают, что название аксёновской повести «Коллеги» придумал Катаев. Он же предложил сократить её вполовину. И Аксёнов был ему в целом очень благодарен. И при этом Валентин Петрович не навязывал своё мнение. Первое, чему учил Катаев, – это быть самим собой. Где-то он мог посоветовать, но выбор был за автором, потому что без индивидуальности нет литературы.

– А преемственность?

– Преемственность в том, чтобы стремиться делать журнал интересным, в том, чтобы поддерживать молодых, чтобы чувствовался нерв времени. Преемственность даже в том, чтобы были яркие обложки, чтобы открывались имена. Ну и в бережном отношении к другому, в уважении к праву другого быть таким, как у него получается. Потому что Катаеву тоже могло не нравиться что-то, и так часто бывало, но он видел, что это востребовано, что это интересно, что это мастеровито, в конце концов. И ему, кстати, с детства нравился жанр детектива. Он обожал про Пинкертона читать в Одессе. И почему нет? Ему нравилось как раз, что у него пёстрый журнал, развлекающий.

– Чему «Юность» может научить подрастающее поколение?

– Мне кажется, что хорошая литература делает человека лучше, потому что делает его сложнее и глубже. Но кроме всего прочего я все-таки стремлюсь к каким-то материалам, которые близки к очеркистике. И мне кажется, «Юность», во-первых, убеждает молодого человека, что у талантливого может многое получаться. Она убеждает самого автора в том, что надо продолжать писать дальше.

А читателям показывает, что есть ровесники, которые чего-то добиваются.

– Сергей, надо обязательно вашу пуб­ликацию в «Гудке» вспомнить...

– Я поступал на факультет журналистики МГУ, мне было 17 лет, требовалась газетная практика. Как сейчас помню, я написал что-то о путешествиях, о дороге. По-моему, я даже навёл справки, что могло бы быть интересно именно для издания. И понял, что связанное с перемещением было бы любопытно. По-моему, там даже и поезд присутствовал. В общем, я написал об Англии, о том, как был там году в 1993-м. Даже помню удовольствие, с которым писал свой очерк. Мне кажется, там было что-то поэтичное.

– Тогда ещё не было вот этих сложных отношений с Катаевым?

– Нет. Ну, было там минимальное, естественно, «Цветик-семицветик» мы все знаем с детства, но я не выделял для себя Катаева как-то. Чуть позже, когда чуть-чуть повзрослел, уже стал читать его.

– Тем не менее «Гудок» – пожалуйста, в вашей биографии.

– Я до конца не понимал, что такое «Гудок» в истории русской литературы, хотя с увлечением уже писал. Но как-то меня вот притянуло именно к нему. Может, здесь и кроется тайна «Гудка»? Почему вдруг люди собираются в одном месте? Именно в этом, а не в другом. Думаю, притягивает тема дороги. Илья Эренбург написал помянутому Казакову: «Мы все живём на полустанке». А помните повесть «Жёлтая стрела» Виктора Пелевина? Все едут в поезде – и не замечают этого...

ГУДОК