Сергей Шаргунов
сайт писателя

Кровавая колонка

Я хочу написать о страшной и неприятной, об оглушающей и великолепной. О ней, что внутри. 

Первый раз кровь я увидел голубя. Голубь был раскрытый и весь какой-то подарочный, с жесткими серыми лепестками и красным мокрым нутром. Кто его умертвил и разделал? Ворона или кошка? Или обе поучаствовали? Тогда - в какой очередности? 
Одно из первых воспоминаний. Была весна, мне было три. Я его пожалел, как живого, беззаботно и мимолетно ему посочувствовал, как способному оправиться от разгрома, встрепенуться, невредимым, и заворковать. Я увидел голубя в сквере в траве на Фрунзенской набережной, где мягко поддувало с реки и цвели яблони, и несколько белых лепестков участливо лежали поверх его еще живой крови. Он погиб недавно, кровь толком не свернулась: алое, подмигивающее солнцу желе. 

Я был слишком мал, чтобы содрогнуться. Ничто не шевельнулось во мне. Я бежал вперед. Ясный, как ангел. 
Но человечья – о, это другая песня. Через год. Уже в четыре. Своя. 

Ее брали из пальца. Протяжно тянулась в стеклянной трубочке. Я не плакал, чтобы потом дома похвалили: «Даже не плакал», и потому, что мой предшественник в этом кабинете, другой мальчик, заливался оглушительным ревом пока там был и когда выкатился, скользкий и розовый, такой, словно его, наоборот, накачали лишней кровью. В кабинете я наблюдал красный застекольный путь покидающей меня жижи, играя героя и все время вспоминая мамино внушение: «Представь, это комарик укусил». Я не боялся, а значит, и не чувствовал боль. Была забавная резь, была добрая медсестра, которая начала умиляться: «Молодец, настоящий мужчина!». А я гордо держал палец, глядя на него с отстраненностью души, взирающей на покинутое тело. Я ощущал священнодействие. Потом уже на улице под ваткой укольчик действительно нежно и дружелюбно зачесался, точно след комариного укуса. 

Первый кошмарный страх при виде крови, подобный прозрению, я испытал в те же четыре. Она была чужая. Дворовый мальчуган постарше зимой ползал и извивался на паутинке и вдруг застрял головой в узком квадрате с железными контурами. Театральное мгновение – вскрик, из его носа брызнуло красным, он вырвался, спрыгнул, стоял растерянно. Обливаясь быстрыми крупными каплями. «Надо снегом!» - закричал кто-то. Детвора, набежав и обступив, стала забрасывать ему лицо белыми хлопьями. Я не бросал, а смотрел, смотрел, смотрел, как он бессвязно ноет, залепленный красно-белой ползущей кашей, которая на губах и на подбородке, на шарфе, на груди, на сапогах. 

Кровь и снег… Мне было восемь, с девятого последнего этажа бросилась девушка. В темноте. На следующее утро снег у дома был окроплен розовым, сугробы лизала собака, которую громко отгоняла дворничиха, замахиваясь плакатно лопатой. Собака отскакивала и снова лизала. А во дворе гуляла, дышала степенно воздухом женщина, вздутая, с добродушным животным выражением лица. «Не надо говорить ей откуда эта кровь! – шептались чьи-то мамы. – Ей может стать плохо!». Я заглядывал беременной в ясные очи. Она не замечала ни кровь, ни собаку, ни дворничиху, не любопытствовала, была сосредоточена на своем плоде и вдыхании воздуха. Знание тайны меня заводило, и я целый час вертелся возле, и все заглядывал в ясные предродовые очи… 

Мне было одиннадцать, к родителям на дачу приехал их знакомый доктор с дочкой, моей ровесницей. Сладкая, темная, пухлая, странно перезрелая. Вдвоем в комнате мы стали бороться на диване. Шутливо, но с каждой секундой все увлеченнее. Брови ее взлипли, глаза яростно распахнулись, щеки запылали. Она срывалась на звонкий смешливый визг. Не выдержала, разжала хватку, и, вероятно, от избытка восторга отскочила к окну, чтобы ладонью ударить по стеклу. Осколки осыпались, кровь бодро хлынула. Крови было много: густая, покрывала деревянный пол. Казалось, девочка с удовольствием пускала ее из своей руки, кругами орошая доски. Потом мы ходили с девочкой по саду, она напевала мечтательно, рука была замотана отцом-врачом, под белым строгим бинтом развратно темнело багровое. Потом они уехали, но еще несколько дней в комнате нестерпимо пахло кровью. Замытой, но все равно въевшейся в щели. Скользкий тревожный запах. Запах извивался в воздухе, подлый и очень живой. 

Кровь я глотал, запрокидывая голову, хмыкая, мстительно и счастливо, в день совершеннолетия после драки с уличными гопниками, и внимал ее горячему вкусу, и она все не затыкалась, так что, придя домой, я оскалился перед зеркалом: зубы воинственно были обагрены ею, доставленной из носа. 

Кровь видел в августе 2008-го в Осетии. Тяжелую, тусклую, смешанную с горелым мясом на окраине Цхинвали, в районе дубовой рощи. Запекшуюся в оранжевом ботинке подле развороченного танка в самом центре города. И в горийском районе по ступенькам сельского продмага кровь, стежками, пунктиром, вела за угол, к мужчине в синем спортивном костюме, который распахнув руки, лежал, застреленный. 

И что? И зачем я все это вспоминаю? Зачем хочется воскрешать перед глазами когда-то увиденную? 

Хоть я и начал с голубка, но не продолжу деревенской скотиной, петухом и козой, и уж тем более, не стану писать здесь про стейки и карпаччо, потому что шагнула, полилась на страницы человечья, грозная, кровь. Кровь волновала меня с первого детского похода в кабинет, где ее сдал. Я разбавлял акварель в воде игрушечной ванночки и устраивал кукле переливание крови, отрывал руку и вливал красненькое в полое пластмассовое тело. И взбалтывал куклу. 

Почему ту, что звенит и горит внутри, боишься, ненавидишь, бережешь, благословляешь? С ней – жидкостью, бегущей в тебе, капризной, подогретой - связана тайна жизни, смерти, личности. Она – апофеоз временности. И все же вдоль берегов человечества, из плоти в плоть, она течет немолчно и бесконечно. Почему дурно и мутно от ее вида? И как научиться смотреть на нее взглядом солдата или врача, как на краску? Почему глаза все равно лезут, тянутся, куда их не отводи, к ней, точно к разрядам вредной для зрения электросварки? Почему кровь всегда, пусть это тройка капель на траве, похожа на крик? 

Она – душа, как утверждают священные тексты? Может быть, она – это материально явленная душа? Оттого-то и восхищает, и отталкивает? И лишь совсем маленький смотришь на нее легко и безмятежно, как ангел на душу. 

Само слово «кровь» звучит неприятно и даже неприлично. Однако завораживает взгляд. Разглядываю эти пять букв, фокусируясь на срединной «о», и как будто кровь теряю, в ушах звенит, закручиваюсь в воронку, уносит в темноту. Темнота, бархатная, где последнее, что слышно благородное гулкое британское: «блад». 

Недавно с трехлетним сыном на дачной дороге мы натолкнулись на собаку, которую переехала машина. Жуть, я скривился и чуть не матюгнулся: целое тело и раздавленная томатная башка. Ваня весело пнул животное под хвост, мол, не спи. Он не увидел в собаке – мертвую. Но когда я повлек его дальше, мой ангел не обернулся. Совсем, как я на голубя в начале текста. 

Страсть к ней и страх ее - впереди. 

 

Рекомендовать