Перейти к основному содержанию
Сергей Шаргунов
сайт писателя

POSHLOST

Зовут на очередную «общественно-важную передачу», просят написать очередную «злободневную колонку», дать «актуальный комментарий»... 

И ты говоришь: нет. 
Говоришь вдруг. А потом еще. И еще раз. 

Не то что ехать куда-то, даже говорить ничего не хочется. 
И не потому, что сил нет или нечего сказать. А потому что – poshlost. Ужасная. Слово, которое Набоков не мог перевести студентам и записывал латиницей. 

Недавно в ожидании электрички я зашел в привокзальную кафешку. 
Взял пиво, сел. 

– Не помешаю? 

За столик, шурша красной курткой, опустился мужик – тоже кружка пива, опрятный и ясноглазый, но с нервной гримаской. 

– Самолет упал? – показал лицом в сторону телевизора, зависшего над баром. – Бидон... 
– Беда, – кивнул я. 
– Бидон! – повторил он энергично. 
– Что? 

Он как будто только и ждал вопроса. 
Сразу начал сыпать словами, горячими и сухими. 

– Ничего не строим. Карамель и пастила, да? Все разрушено! Гладиолусы и маки! 
– Что? 
– Гладиолусы и маки, говорю. Не прав? 
– А... — протянул я растерянно, удивляясь незнакомому сленгу. 
– Ну вот. Воруют все время... Пингвин и енот! И нефть качаем. Ноздря! Ноздря, а? Воруют и правят, как хотят... Рабага тэра! А демография! Дандор керак... Отъедь от Москвы – и что?.. Бамбуза! 

Он перешел на таинственные пароли. 

– Лима паракура! Зинадун тул! Лявах гарын! – говорил он. 

Он был серьезен. 
Он зарозовел. 

Наверное, он был не в себе, привокзальный этот человек, но, кажется мне, он точно понял: главное – язык. 

Кто-то же должен устать от повторения одних и тех же горестных штампов. 

Прежние слова хотя бы надо чем-то прореживать – другими, случайными или, может быть, совсем новыми, небывалыми, несуществующими. 
Звучащими как будто на редком африканском диалекте. 

Прислушайтесь к себе. 
А вам не хочется сбежать от пошлости в какую-то другую речь? 

Сегодня не только слово «политик» позорно, но и «публицист» все чаще означает: пошляк. 
Правильные слова тоже бывают враньем. Когда ни на что не влияют. 

Вы знаете, допустим, почему одних полпредов заменили на других?
Нет. Вас это не касается. Власть бронирована и тонирована. Продолжайте болтать. 

Вы можете пошатнуть своими блогами и статьями хотя бы карьеру одного министра? 
Едва ли. Зато можете сокрушаться обо всем, и об этом тоже. Ваши слова наверху подхватят с удовольствием. Скажите: «Я ничего не решаю», и голос свыше с выражением повторит: «Граждане не чувствуют свою причастность к событиям в стране». Пустое эхо. 

Сегодня умножением политических слов заняты те, кто однажды, увы, избрал своим уделом их говорение и написание. 
Но обличения тщетны, прогнозы несбыточны, а идеи, еще недавно вызывавшие сердцебиение, похищены и выпотрошены. Высокие слова опущены. Даже былые убеждения уже ничего не объясняют. 

Странно: последнее время дискуссий вроде бы стало больше, но ощущение пошлости усилилось. 
Не оттого ли, что теперь дозволены острые слова? Это даже поощряется. Кричите о коррупции и катастрофах, обвиняйте «верхи» (абстрактные по ТВ и конкретные по радио). 

Громче! 
Все равно: чем громче – тем пошлее... 

Очевидный поверхностный слой абсурда – официоз. 
Среди деградации и дегенерации произносятся фразы об инновациях и модернизации. Дикторы каналов равнодушно-приветливыми губами читают чушь и нелепицу. Ни протест, ни внутренняя солидарность с читаемым не занимают их. 

Потом в курилке, отмывая рты дымом, они обсуждают, куда полетят загорать и где достать хорошую няню. 
А если вдруг заговорят про политику и страну, то скажут одинаковые слова о том, как все ужасно – сгнило, сломалось, скоро окончательно грохнется, – и каждый махнет рукой небрежно и безразлично. 

Все превратились в актеров, играющих давно надоевшие роли. Кто-то притворяется следователем, кто-то иерархом, кто-то певцом... 

А вон тот притворяется большим начальником и под камеры распекает начальника поменьше, или бдительно допрашивает, или покровительственно выслушивает, или мчится позировать на новом славном фоне, – и сам, кривя щеку, видит, что врет, и все видят, но все-таки игра – последнее, на чем держится такая реальность. 

А другие изображают борьбу на выборах. 
И когда возникает в игре неизбежный сбой, никто вокруг не верит в натуральность конфликта, все убеждены, что это спектакль. Ничто же не должно мешать привычной убогой вялости. Все же заучили: если где и вспыхнет живой раздор – туда без промедления обрушится тонна шипящей пены. 

Выборы – это гул. 
Сплошной гул, в котором все слова слиты. Так в театре, со сцены, создавая эффект рокота, говорят одновременно одну и ту же фразу: «Что говорить, если нечего говорить?». 

Ее повторяют – и производят шум оживленного разговора. 
Зато третьими завладело прямодушное негодование. Они бьются о стену без конца и без результата, и постепенно их движения обретают ритм и все ту же ритуальность. 

«Ты не поверишь!» – истошно орет телевизор, но никто и не собирается верить. 

Можно посадить любого – на глазах у всей страны. 
Например, майора, который пожаловался на то, что в части жрут собачьи консервы. И все, кому не лень, погудят в Интернете, заранее смиряясь с любым приговором. 

Любого можно выбросить из политики, обвинив во всех смертных грехах, а потом как ни в чем не бывало вернуть, подрумяненного и припудренного. 
И лишь некоторая тоскливость голоса и рассеянность взгляда будут выдавать в возвращенном – теперь уже тоже упыря. 

Ложь впитывается кожей и переходит на отношения. 
Как воспитывать детей, чему их учить и как с ними дружить? Готовить к подлости выживания или к отъезду? Или, черт с ними, – пусть растут как растут? И можно ли их ругать за вранье? 

Недавно учительница младших классов из Петрозаводска рассказала мне, что ее школьники не любят родителей. 
Она зачем-то спросила у класса – и все, один за другим, стали говорить, что не любят. 

Отвечали без страха. 
Кто равнодушно, кто со смешком. Может быть, напала на них откровенность? Они чувствуют чуждость и беспомощность пап и мам? Или, может, дети наврали? Начал врать один, подхватил другой, цепная реакция... 
Решили подлизаться к учительнице – пожалей сиротинушек. Ведь любое вранье – просто игра. 

А может, во всем этом есть спасительный смысл? 

Вернуться в себя. 
Вспомнить о смерти. Уехать за городскую черту. Пойти в лес. Сочинять стихи. Мурлыкать под нос. Долго бродить. Заблудиться. Промокнуть под дождем. Выйти к незнакомому поселку. Окрикнуть таджика на велосипеде. Он не отзовется. Обнаружить, что потерял мобилу. Идти. Идти всю ночь. На рассвете найти свой дом. Сладко заснуть. Проснуться от того, что в комнату вбежал ребенок. 

Играть с ним долго, сколько он захочет, и услышать от него восторженные боевые кличи, придуманные им: 
– Диндля! Бомбля! Тутсик! 

Подхватить со смехом и тоже придумать какие-то новые слова. 

И понять, как действовать.