Сергей Шаргунов
сайт писателя

Простые движения

Я не всегда только складывал буквицы. Мне знакома физическая работа. Был я дворником. 

При храме отца в подростковые годы я помогал на дворе: осенью мел палые листья, зимой колол лед и чистил снег. Но без постоянства. 
В двадцать семь произошел рецидив. Вдруг и резко всего лишившись, я решился. Для храбрости высосал полбутылки портвейна, и, скрипя по утреннему стеклянному насту, отправился в ЖЭК. Там на удивление меня поняла с полуслова тетка. Она что-то уютно жевала, пока переписывала данные, брала расписку за инвентарь, определяла участок работ: улица Дружбы, дом 2/19 со стороны парка Дружбы. 

- Испытательный срок: неделя, - подняла дружелюбные глаза, и, наконец, проглотила свой загадочный ком. 

Раньше скрежет из тьмы заоконной казался мне вернейшей музыкой рабства. Этот скрежет звучит не мучительно, даже приятно. Ты поворачиваешься на бок, ластишься щекой к подушке, а в первобытных рассветных потемках кто-то чужой уже выцарапывает копейки из мерзлоты. Этот звук, потревожив, начинает убаюкивать, возвращает обратно в глубины сладкого забытья. 

И вот теперь я им стал – чужаком. Заскрежетал в утренней мгле. Секрет работы прост, и сводится к размеренному повторению простых движений. Главное – поддевать снег с нажимом, чтобы зацепить глубже и больше. 

За неделю я построил сотню превосходных снежных гор, освобождая дорожку вдоль дома. И научился различать друзей и врагов. Другом было пустое небо. Другом была безветренная погода. Был дружелюбен белозубый Баймурат, сражавшийся со снегом у дома со стороны подъездов. Он часто обнажал зубы в улыбке, потому что я угощал его сигаретами. Главным врагом было небо, посылавшее снежную муть. Неделю я возился со снегом, первые два дня тетка из ЖЭКа придиралась, Баймурат обозвал: «Вредитель ты!», но со смехом. В оставшиеся три дня я завоевал их признание. 

Работая на городской улице, постепенно перестаешь думать об окружающих, как актер, наверное, абстрагируется от зрителей. Меня не волновали прохожие, я не опасался собак (лопатой вооруженный). Меня интересовал только результат – уничтожать снежные завалы. 

Однажды, на второй день, я был близок к концу зачистки, еще минут двадцать оставалось поскрести. Жутко взмок, сначала расстегнул тулупчик, а затем и вовсе бросил поверх снежной горы. Зима изредка прорывалась волной студеного ветра сквозь пелену жара. Но с каждым новым ударом и взмахом красноватое солнце делалось более и более летним. Руки тряслись, ныли мозоли. Требовалось перевести дух. Это был триумф одиночества, когда наплевать на всех. Я упал на колени, держась за деревянный черенок, большой металлический лист лопаты посверкивал перед лицом. Я дышал на покрытый снежными линиями металл, видя свое расплывчатое отражение: розовое лицо, всклокоченные темные волосы. И мне показалось, что я отпечатался на этом стальном листе. Всегда на этой лопате теперь будет мое лицо. Лицо и лопата. Я буду перекидывать снег своим лицом. Я уйду из дворников, но следующий дворник вонзит в снег лопату с моим розовым лицом. 

Недели трудов у стены дома хватило. На вырученные деньги купил гантели – чтоб мышцы, разбуженные, не дремали, и ребенку детского печенья купил – «с дырочками», как он любит. И пока больше дворником не бывал… Хотя уверенность получил: могу быть дворником. 

Снег – это не все. Однажды я рыл могилу. На мрачной улице Сталина в Цхинвале. Синела гора, откуда ночью стреляли, а до этого оттуда стреляли и днем, и ночью. Один дом, одноэтажный сарай, был снесен прямым попаданием снаряда, там чернел обугленный хлам. Другой, побольше, двухэтажный, каменный, поделенный на квартиры, стоял целехонек, но закопченный. В подъезде мешались поминки и праздник. Подъезд был забит вооруженными мужчинами. У каждого – автомат в ногах. Громкая старуха иногда спускалась к нам общаться. Они все говорили между собой на своем языке. Еды не было, зато много вина. Помню, один пацан так ошалел от вина и братства, что внезапно побледнел, оскалился и передернул затвор. На него зашикали. Я пил со всеми поутру, и внезапно старший, седой щетинистый мужик, предложил вырыть могилу для соседки. Беременную убило осколком на огороде, когда сарай взорвал снаряд. Тело должны привезти из морга. Спросил: «Кто поможет?» - и провел по мне пьяными внимательными глазами. 

- Не надо никуда ходить. А то вас сфотографируют! - вмешалась старуха. 

- Кто нас сфотографирует? – возмутился мужик. – Тихо щас. Разве не слышишь: тихо совсем? 

- Снайпер есть. - Сказала она упрямо. 

- Снайпер ночью бил, отсыпается… 

- Может, сейчас проснулся как раз… 

- Да не каркай! 

И они забранились на своем языке. 

Где муж убитой и жива ли родня, я не стал узнавать. Действительно ли это была беременная соседка и ее должны были привезти, я так и не узнал. Оторвался от пластмассовой бутылки, которую передавали друг другу, встал со ступеней подъезда, ноги тяжелы, вышел в зной. Мужик принес две лопаты, мы начали копать. Мы очень скоро перестали разговаривать. Сырые и слепые от пота, мы копали, копали, копали, иногда я раздраженно дергался лицом или телом на муху, не выпуская лопату, и, наверное, я так же дернулся бы в первую секунду, когда б меня ужалила пуля с близкой горы. Впрочем, нас сменили, мы вернулись в прохладу подъезда, я сел на ступеньки лестницы, и сам не понял, как вырубился. Проснулся то ли через минуту, а то ли через полчаса, встряхнул головой, усилием воли встал, сделал глоток, побратался с каждым, вышел (яму все еще рыли), и пошел со двора вниз по расстрелянной улице Сталина. 

Руки ныли, настроение улучшилось. Во-первых, меня не сфотографировали. Во-вторых, постфактум физический труд бодрит. Чувствуешь себя так уверенно, как будто гениально отыграл спектакль, который транслировали все каналы мира. 

А однажды я и, правда, был актером. В клип попал. 

В восемнадцать я поссорился с родителями, тогда же увлекся некой девочкой, и ушел из дома – снял комнату в общаге МГУ, в «гэзэ», главном замке. Общага была классной: вавилонская башня, смешение языков, Запад, Восток, огромный замусоренный лифт. С девочкой мы встречались днем у меня, прогуливая пары. Вечером в «гэзэ» я отстаивал очередь в таксофонную будку, дабы позвонить девочке и пожелать «бай-бай». Потом Юрик, физик, брянский самородок, распивал со мной бутылку, которую вскладчину брали у общажных пожарных. Спокойно и хорошо было выпивать в выходной: клубится по комнате дым табачный, ревет на кассете заезженный Егор Летов, за распахнутым окном – серо-черная осень и доступные глазу выпирающие гранитные куски замка, где ты и живешь. 

Речь не об общаге. Денег не было – вот что. Юрик, коренастый блондин, сказал: на Мосфильме (в пяти остановках от «гэзэ») устраивают кастинги, он много раз попадал в массовку сериалов и клипов, и нехило зарабатывал. Я оживился: получить деньги и сняться – это же отлично! С детства я хотел стать актером – сильнейшая мечта. Все детство я играл, как будто играю, и меня снимают на камеру. 

Мы отправились на Мосфильм субботним утром, трезвые. Нас взяли двоих сразу. «Ты и ты», – показал распорядитель, порывисто-манерный, с длинными ногтями. Назавтра дождливым вечерком мы с Юркой высадились на Юго-Западной, где залезли в автобус. Везли нас около часа. Полный автобус юнцов вкатил за шлагбаум, на огражденную территорию. Лаяли собаки, в сумерках проступали белые купола ангаров. Ангар был поделен на две половины. В одной оставили козлищ, мгновенно отбракованное тем же распорядителем большинство. «Деньги всем платят одинаково, но для съемок вы резервные», - меланхолично объяснил Юра, и удалился с избранными. Я без дела тусил с козлищами. В ангаре было холодно, пар изо ртов. После полуночи смертельно захотелось спать. 

- Еще несколько голов, - в отсеке показался распорядитель и скомандовал идти пятерым. 

Шестой, я увязался следом, и, пользуясь суматохой, проник в отсек съемок. Там избранные (мелькала желтая голова Юрика), обряженные в яркие толстовки и вооруженные большими фотоаппаратами, приплясывали вокруг белого пассажирского самолета. Из самолета выходил дубль за дублем певец Лагутенко в светлой рубахе с кровавым разводом в области сердце. На мне фотоаппараты закончились – выдали блокнот и авторучку. 

- Пиши и пляши! – толкнула худая прокуренная баба, и нагло, однако пророчески бросила: Писатель! 

Я смешался с толпой. 

- Стоп мотор! – крик распорядителя. – Эй, с блокнотом, высокий, да, да, ты! Вперед пошел! 

Так я попал на передовую толпы. Если вы врубите давний клип «Мумий Тролля» «По любви» («Я к тебе прорвусь, мон ами…»), то обнаружите танцующего парня: в одной руке авторучка, которой он исступленно черкает в блокноте, зажатом в другой руке. 

Простые движения танца. Бедный актер массовки, житель общаги, будущее твое – туман. 

Я этот клип не пересматриваю никогда. 

 

Рекомендовать