Сергей Шаргунов
сайт писателя

Противоядие нулевому

8 ноября 2011

Почему в Вятке и на Сицилии есть желание оживить прошлое и его этику 

Почему меня понесло в деревню предков? Почему пишу и думаю о них, и с прищуром вглядываюсь в даль, где колеблется только желтая трава? 

Эта осень дала мне два путешествия: на Сицилию и в Вятку. Оба — вполне литературные. Воздух Сицилии — сладкий с соленым привкусом. В вятской деревне — пресный и горьковатый. А слова там и там — похожие. 

Радикально разные территории — но заставившие подумать о примерно одном и том же. Там и там я обнаруживал у читающих и пишущих одинаковую странную увлеченность памятью, навязчивую зацикленность на деталях прошлого. 

Итальянцы среди горячего солнца и русские под смурым и как бы сутулым вятским небом полюбили путешествия во времени, которые тем хороши, что в них можно отправиться не сходя с места. 

Память как противоядие пустоте. Погрузиться в давнее, дабы примирить себя с нынешним, убедиться в вещественности и осмысленности времени. 

Всё как-то слишком зыбко и неверно, и оказывается, что это не только отечественное ощущение. Кажется, нулевые годы прокатились не только у нас и по нам. 

На Сицилии вручали премию «Радуга», я отправился взять ее за одну новеллу из недавней «Книги без фотографий». Итальянцам приглянулась история моей бабушки, родившейся и выросшей в глухой вятской деревне. Думаю, Анна Алексеевна была бы довольна. А вскоре после Сицилии я поехал в эту самую деревню, и даже нашел в тех местах старый бревенчатый дом, где перед войной бабушка жила с дедом. 

На Сицилии я познакомился с итальянскими литераторами, в сущности, из одного со мной поколения. О них хотелось бы подробнее. 

Алессандро Метлика родился в 1985 году в городе Сачиле. Прозаик и критик. В центре одного из его рассказов («Пленительный край, где раздается si») — старинное ветхое палаццо, занятое университетом. Развалюха устраивает и студентов, и их преподов, и власти. Всем все равно, будущее не ясно. Студенты безостановочно строчат эсэмэски и разглядывают девиц в шортах. Писк мобильных телефонов подобен мышиному. Если здание обрушится — ничего не изменится там, где главенствует логика эффективности: «незаменимых нет, сгодится всякий, не один — так другой». 

Но это дряхлое и опасное здание причудливым образом уютнее и надежнее обступающего мира. А вот рассказ «Панцирь черепахи» тридцатилетнего туринца Леандро Мильо, пять лет служившего в пехоте итальянской армии. Рассказ — память о деде, воевавшем в Греции во время Второй мировой. Дед был голоден, съел черепаху, панцирь бросил себе в рюкзак. Панцирь плывет сквозь время — внешние кризисы и по-трясения, домашние праздники и печали. Деда давно нет, а у его повзрослевшего внука панцирь лежит возле ноутбука на столе, и внук-повествователь рефлекторно хватается за эту оболочку, ища приюта среди размывающего потока пустоты. «Если приложить его к уху, словно морскую раковину, слышно эхо прошлого, в котором было столько переживаний. А если подержать еще чуть-чуть и прислушаться, прозвучит голос из будущего: «Папа, а чей это панцирь?» Прежде чем панцирь ответит голосом очередного хозяина, на него сядет еще много пыли». 

А вот рассказ «Металл» Фабио Минео, родившегося в 1983 году в городе Таранто. Минео — такой итальянский Роман Сенчин. Серый стальной цвет прозы. В рассказе герой — молодой выпускник не может найти работу, но главное — ему безразличен сам поиск. Он монотонно составляет резюме, бредет из офиса в офис, как в постылой, но прилипчивой компьютерной игре. Однажды он едет в поезде, раздается страшный взрыв: это теракт — рана возвращает ему вкус бытия. «Единственное, что имеет значение в жизни, — спастись от смерти». А вот Даниеле Томмази, родившийся в Вероне в 1982-м. Он сочиняет экзистенциальные стихи, мастерит куклы и кукольные дома. В своем стихотворении в прозе он простосердечно наставляет: «Как только вы потеряете надежду, вам сразу станет легче: без надежды вы сможете жить в настоящем, не тревожась о будущем». 

А еще на Сицилии я познакомился с очаровательной переводчицей Марией Гатти Раках. Она помогла мне понять (вживую и в текстах) многих современных итальянских авторов и рассказала, что ее корни — неподалеку, в воюющей Ливии. Мы даже хотели туда пробраться, доплыть от Лампедузы, но, увы, не вышло. Мария изучает старинные редкие книги и забытых писателей — итальянских, русских, французских (мистика: среди прочих вятский поэт, друг Державина Ермил Костров!) — а в Ливии родилась ее мать, и туда тянет Марию. 

Почти все новые итальянские авторы пишут от первого лица. Они социальны, протестны, сердиты и одновременно надломлены, утомлены, аутичны, отсюда — настойчивое обращение к вчера и позавчера. Так они пишут, так же они и говорят за бутылками вина. На славном вечере, когда вручали премию, итальянские профессора и филологи объясняли эту усталость экономическим кризисом, который уже ударил и приближается очередной волной. Для психики целебна ретроспектива. Впрочем, на кризис модно списывать всё. Мне кажется, есть что-то в самом времени, какой-то иссушающий фермент, нечто, виртуализирующее историю. Не случайно молодой Алессандро Метлика черным по белому пишет о «застое и однообразии нулевых годов». «Нулевые годы», — пишет он скорбно. Или Италия с Россией близки? 

После Сицилии была Вятка. Вуз, школа, библиотека, встречи с читателями. И здесь я внезапно обнаружил то же самое — внимательное, почти маниакальное отношение к архивам. По сути, стремление обособиться. Социум замер, повседневность травматична, люди пьют и мрут, дороги плохие или вообще отсутствуют, безработных полно, криминал крепок… Хочется не замечать ничего. 

Здешний писатель Владимир Морозов подарил мне свою популярную у вятичей книгу «Посолонь», которую составил на основе церковных календарей, языческих обрядов и местных примет. Другой почитаемый здесь автор — Василий Старостин составил огромный словарь вятских слов и изучил каждую местную фамилию. В «Герценке» показали мне на дореволюционной карте деревню Шаргуны. Вятская земля, когда-то одна из самых населенных в Российской империи, теперь обмелела раз в десять, по сравнению со столетней давностью просто обезлюдела. 

Я поехал в деревню Туры Нагорского района. Нет деревни, ветер гуляет в высокой желтоватой траве, нет дома деда и бабушки. Зато в соседнем поселке Мулино Зинаида Шаргунова, моя родня, показала тот дом, перенесенный. Больно хорош был, сохранили. 

— Какая наша жизнь? Где радости? Коров почти ни у кого нет. Всё меньше нас, и новостей никаких. Я нового ничего не читаю. И телевизор не смотрю. А фотографии да, перебираю. И письма читаю. Которые с фронта слал мой отец, деда твоего брат. И в библиотеке нашей никаких новых книг. Прежнюю какую иногда возьму, почитаю. А из нового — газеты одни. Их-то чего мять? 

В этих словах пожилой деревенской женщины много общего со словами молодых итальянских литераторов, ропщущих на куда более комфортную жизнь. Нежелание вникать в актуальное, которое бессмысленно и бесплодно. Пожалуй, нулевое время сейчас много где, но с поправками на страны и обстоятельства. 

Откуда берется желание законсервировать, сберечь, оживить прошлое? Желание вроде бы ценное и важное. Почему меня понесло в деревню предков? 

Оттого что здесь и сейчас ничего не происходит? Или это попытка спастись, ухватиться за ускользающий корень, чтобы не сорваться куда-то вниз? Или надо наслаждаться затишьем, длить его и оправдывать? Но тогда почему всё слышнее приближающийся жутковатый гул? 

Как знать, может быть, всё то, что я подметил на Сицилии и в Вятке, — инстинкт черепахи, вжимающейся в панцирь, который уже поднял с земли голодный солдат? 

 

Рекомендовать