Сергей Шаргунов
сайт писателя

Русская литература: что напрашивается?

Когда-то на заре нулевых я написал в «Новом мире» статью «Отрицание траура». Я предвещал близость и востребованность реализма и социальной отзывчивости, ярких красок и нежных чувств — возвращение русской литературы. 

Все-таки мейнстримом постсоветского десятилетия оказалась литература галлюцинаций, пародий и опустошения. Порой первоклассно выполненная, эта литература попадала в фокус читательского внимания, потому что отвечала настроению. Люди со смехом прощались с прошлым, всюду на месте монументов и колонн зияли черные дыры. На самом деле и сердечность, и жизненность в прозе можно было обнаружить и в 90-е годы, если почитать Олега Павлова или Михаила Тарковского. Но в фаворе на книжном рынке (только оформлявшемся) был весьма специфический россиянский «постмодерн», местами блестящий и, наверное, адекватный времени. 
И вот, уверенно выдвинувшись на первый план, пришла литература, обещанная «Отрицанием траура». Искренне написанная молодыми людьми о той жизни, которую они воспринимают естественно и напрямую, не прячась за ироничные перегородки. Реалистичная, родственная очерку. Поэтичная, то есть, прости, Господи, глуповатая. Даже в тех текстах, где, казалось бы, цветет фантасмагория, возникает новая интонация — решительность, пафос преодоления, просто серьезность. 

На мой взгляд, не случайно именно нулевые породили такое количество молодых критиков. Пресыщенные эстетикой пирожных, читатели хотели черного хлеба и открывали литературные журналы с конца, с раздела «Публицистика». Появились отличные авторы (по преимуществу провинциалы), пишущие на стыке литературоведения и реакции на общественные вызовы. Валерия Пустовая и Андрей Рудалев, Сергей Беляков и Кирилл Анкудинов, Елена Погорелая и Алексей Коровашко. Зазвучала смелая и жесткая поэзия «про жизнь», именно что зазвучала — раздражающе и дико в прокуренных клубах голосами Всеволода Емелина и Андрея Родионова, заняла интернет, обрела фанатов, нарушила комфорт патентованных филологов и блюстителей из прокуратуры. 

И в прозе — читателю дали черный хлеб. Бунт молодежи, опыт войны, тюрьма, маленький город и забытая деревня — ко всему этому, пожалуй, подходит один знаменатель: «Народничество». Литература начала предъявлять те простые и грубые темы, которые, казалось бы, рядом, стоит руку протянуть (ведь «простых людей» большинство). Но каждая тема затрагивает всякий раз отдельную среду, пусть среды и пересекаются. Это то, про что долго почти ничего не писали и о чем значительная часть литературной публики имеет смутные представления. По сути, эксклюзив. 

Книга «Санькя» Захара Прилепина — о России и революции. Фронтовые новеллы Аркадия Бабченко. Чеченские повести Германа Садулаева. Книга Андрея Рубанова «Сажайте, и вырастет» о попадании в бутырские застенки. Роман «Елтышевы» Романа Сенчина о нынешней деревне. Сегодняшняя гражданская война на Кавказе и быт предгорий, проперченный местным говором, в прозе Алисы Ганиевой. Странствия русских студентов за границей в откровенной книге «Как мы бомбили Америку» Александра Снегирева. Мятежная Киргизия и подпольный Узбекистан в новом романе Ильдара Абузярова. 

Откуда вышла эта литература, повествующая о людишках, сжимающих кулаки или сдавшихся злым обстоятельствам? Из «Шинели» Гоголя? Или из-под черной рясы протопопа Аввакума с его бунтом и исповедальностью? 

Есть симптоматика появления такой прозы, и нет сомнений, что такая проза будет продолжена, обогащена, усложнена авторами разных талантов и возможностей. И всё же — что будет с литературой десятых и куда плыть автору? 

Я не о том, что нужно просчитывать выигрышные темы, — дух искусства дышит, где хочет. Нелепо заискивать перед читателем, но и забывать о нем — обычно признак дурного вкуса. 

Писатель плывет к читателю. Читатель удаляется, и нужно плыть все время… Всегда так было. Теперь стало очевиднее. 
Успешный писатель — пловец-чемпион. Это и ужасно, и правильно. Книжный рынок становится все фактурнее и впускает в себя достойную прозу. Глупо ориентироваться на рейтинги продаж, о чем говорил еще применительно к американскому книжному рынку Сергей Довлатов, но из десяти успешных книжек, говорил он же, две или три оказываются высокого уровня. Да, на спрос влияют публичность автора и его образ. Но, во-первых, очень часто яркий писатель ярок во всем, привлекателен как личность, а во-вторых, я вижу: хорошие книги не проходят мимо читателей. Появись талантливый (образный, психологичный, интересный) роман, его заметят, будут покупать, он станет фактом литературы. 

Опасна, конечно, более тонкая подмена. Поддавшись соблазну «всем нравиться», писатель, по некоему волшебному и честному закону вселенной, перестает хорошо писать. Читатель ждет уж рифмы: «розы». Незаметно читатели сдвигают писателя, существо вольное и одинокое, в сторону утешительных сентиментальных баек. Иной раз думаешь: как бы рейтинговую литературу не залил одинаковый розовый цвет попсового оптимизма. А вдруг однажды коммерчески нецелесообразно станет упоминать в книге о том, что человек смертен? Совсем, как у Кинга в «Мизери», где беллетрист, застигнутый снежной бурей, угодил в плен к поклоннице, заставлявшей его переписывать прежнюю книгу и сочинять новую со слащавым финалом. Он прибил свою мучительницу печатной машинкой. 
Сказанное не отменяет актуальности в литературе бодрящего здорового начала, чего-то, вселяющего силу и надежду. Читателя грешно презирать, его надо понимать как родного человека. «Мы — боль», — известные слова Герцена о том же, о сочувствии и сопереживании «другим», разнообразно несчастным, лишенным возможности выразить себя через книги. 

Трезво заглянем в будущее. Русская литература: а что напрашивается? Какие пространства еще бесхозны, но вопиют о хозяине, а значит, будут заняты и освоены? 

А напрашивается, например, семейный роман. Не обязательно: счастливый. Вероятно, с искушениями, склоками, распадом отношений. Семейный роман может быть морем эпоса вокруг острова современности, где уволенный менеджер сидит у разбитого в сердцах мобильника. Двадцатилетнее бытие постсоветской России позволяет увидеть всякий семейный род в масштабе исторических изменений. Изображение одной семейной судьбы — от деда к внуку — способно связать эпохи. Но для полноценного и увлекательного семейного романа достаточно будет даже подробного рассказа о муже, жене и подрастающей дочке. Важно передать атмосферу семьи, которая, теряя прочность, одновременно становится последним самодостаточным союзом среди обмана, подлости и безнадеги. Любая семья — готовый роман. Один час любой семьи может стать романом. 

Важен и непосредственно исторический роман. Широкое полотно или флешбэк в короткий период времени: например, в осень 93-го или лето 98-го, опять-таки даже в один день. Существенно передать детали времени, которые и есть история. Когда-то об этом точно сказал поэт Олег Хлебников: «Бесчисленные подробности должны отлиться в деталь». Своеобразный исторический роман — таинственный «Каменный мост» Александра Терехова, где настоящее смешано с драматическими 30-ми и 40-ми, выпуклыми и ожившими. Другой пример необычного исторического романа — авантюрное «Чертово колесо» Михаила Гиголашвили: пестрая и бурная Грузия 80-х, страсти, дурь, жара, менты и разбойники, гортанные крики. 

Кроме путешествия в прошлое можно перенестись вперед. Это не только вопрос о качественной фантастике, хотя и о ней тоже, это в той же степени вопрос о «романе идей». Возможна ли утопия? Пока антиутопия напрашивается с гораздо большей вероятностью (рекомендую «Живущего» Анны Старобинец). Между тем попытка создать на бумаге образ другой, будущей, лучшей России, населенной убедительными персонажами, была бы крайне занятна. Эта будущая Россия может быть технологически небывало оснащена, но главное — во что будут верить ее жители. 

Не хватает «романа о деле». Или о крахе прежнего дела. Того романа, который можно вульгарно обозвать «производственным». Мы как будто не знаем своей страны. Прилетаю преподавать литературу в Челябинск в лицей, по качеству знаний лидирующий среди других российских школ, и нахожу потрясающую среду учителей и школьников, которая заслуживает тщательного изображения. Не китчевого и гротескного, как в известном сериале, а достоверного. Зарплата учителя высшей категории 6500 рублей, но учителя продолжают бескорыстное дело, при этом из десяти лучших выпускников — девять работают в США и Европе. И в том же Челябинске закрыто танковое училище: разговорился с девушкой, чей отец, офицер, всю жизнь мотавшийся по Союзу, теперь без работы. Героями литературы не могут быть исключительно литераторы и журналисты. Учитель и офицер, рабочий и инженер, врач и продавщица мороженого, банкир и его охранник — о каждом можно написать книгу. В наше тусклое и жутковатое время в таком романе легко проявится протест. Не надо бояться злободневности. Эмоции (возмущение, ярость, обида) делают текст живым. 

Кстати, о героях. Говорю не о позитивном образчике для подражания, а о харизматичном образе, вокруг которого нарастает сюжет. Узнаваемый, царапающий, современный герой, пускай и с отрицательными чертами. Не расплывчатое облако, а человек, способный к действиям. Отсутствие героя — явление того же порядка, что и дефицит юношеской приключенческой литературы, к которой не зря относили «Героя нашего времени». Книгу с впечатляющим героем, как правило, всегда можно читать очень рано. Недавно я обнаружил, что соседи на даче — дети крутого богача — с удовольствием читают книжки под названиями «Соперницы из 4-го А» и «Виртуальная любовь в 6-м Б». Как выяснилось, это переиздания советской писательницы Людмилы Матвеевой: «Казаки-разбойники» и «Ступени, нагретые солнцем» под осовремененными названиями. Новой литературы для юных нет. 

Все обозначенные линии и тенденции, вне всяких сомнений, будут продолжены в литературе теми, кто уже пишет книги, и теми, кого мы еще не знаем. Очень может быть, как стремительный ответ времени, появится книга, включившая в себя все названные выше отсутствующие элементы. 

И тогда в одной книге состоится исторический «роман идей», где будет харизматичный герой с работой и семьей. Или потерей таковых. 

 

Рекомендовать