Сергей Шаргунов
сайт писателя

Русское кладбище у реки Дракона

Этой осенью мне неожиданно понравилось одно кладбище. В Порт-Артуре. 

Признаться: я не люблю кладбища и книжные магазины. 

Между прочим, есть что-то общее между корешками с обложками и надгробиями. Возможно, скопление книг, выставленных на обозрение посетителям, я недолюбливаю только потому, что в голове рождается кладбищенская метафора. 

На кладбищах мне душно, мутно, и уныло. Тоскливо и тяжело. 

Мой сосед безработный оригинал по фамилии Рютин (я внимательно слушаю прозрения и пророчества таких людей) осуждает меня. Щуплый, но крепкий, как электрический провод, внук знаменитого большевика, он, встреченный на районе, завывает: 

- Пойдешь со мной на кладбище? Не хочешь? Вот! Ты не любишь жизнь. Всех людей я бы через кладбище прогонял, и делил бы на две части. Если женщине плохо на кладбище - она не станет хорошей матерью. Если мужчине плохо на кладбище – случись война, это будет плохой солдат. 

Я всякий раз слушаю Рютина с напускной ухмылкой, однако призадумываюсь. 

Я прилетел в Китай солнечной осенью именно на открытие кладбища. Кладбище отреставрировал и открыл депутат и меценат Скотч. На открытие прилетели ветераны. Приехал путешествующий по Поднебесной президент Медведев. 

Кладбище и есть Порт-Артур. Порт-Артур – русское название. Люйшунь – название китайское для города с не посчитанными до конца миллионами китайцев. А Порт-Артур – наш. Он на окраине Люйшуня. В Порт-Артуре наших людей многие десятки тысяч. И все они в земле. 
Кладбище раскинулось на левом берегу реки Дракона (Лунхэ). 

Еще недавно на этом месте были заросли над болотом. Более-менее смотрелась советская часть, а русская дореволюционная оказалась полностью заброшена. Таков был принцип китайских властей: не восстанавливать могилы тех, кто воевал за царя. Китайские власти наотрез отказались допускать российское государство к восстановлению «империалистических могил». И тогда возник компромиссный вариант. Воссоздать огромный мемориал взялся отечественный гуманитарный фонд. 

- Мы все подняли за четыре месяца. Работа колоссальная, - рассказывает женщина-реставратор, похожая на черную птицу, прекрасную и печальную. – Приходилось осушать топи и восстанавливать надгробия в точном виде. Там, например, где имена летчиков нацарапаны были на камне, воскрешали и углубляли царапины. Укрепляли крошащийся слабый камень: не заменяли более прочной породой, а сохраняли ту же, что и была. Сидели в архивах, обращались к историкам, находили родных тех, кто тут похоронен. 

Открывается кладбище советской частью. Множество красных звезд, сверкающих на солнце. На надгробиях - изображения самолетов. Летчики, погибшие в Корейскую войну 1950-53-го. Дальше лежат бойцы, освобождавшие во второй мировой Китай от Японии. Напутствия, надписи, обещания помнить. Ветераны, здесь воевавшие, бредут по аллеям, спустя целую жизнь, и вспоминают войну и эти края, как будто все было недавно. Некоторые находят могилы товарищей. «О, Колька! Смотри, Тимофей, это же Колька Огородников!». Рядом идут ветераны-китайцы. Встреча через бездну времени, свидание когда-то дружественных воинов после большой эпохи, где вслед за дружбой была долгая вражда. Китайские старики обнимаются с нашими, и все вместе поют. У наших стариков голоса грозные. У китайских - детские. «Расцветали яблони и груши», - гремит седой тучный генерал, которого придерживает под руку молодой внук, по виду менеджер сотовой сети. «Поплыли туманы над рекой», - нежно и тонко выводит китаянка в свои восемьдесят семь ярко-черноголовая. Они идут дальше. Позвякивают ордена. 

И дальше – без перерыва – советское переходит в дореволюционное: часовенка, воссозданные камни старины, имена солдат, командиров, героев флота, высоченный обелиск, возведенный в 1907-м. На обелиске иероглифы. По-японски воздается слава мужеству проигравших русских. Обелиск установил потрясенный нашим упрямством японский генерал, при штурме крепости потерявший двух сыновей. Звенит кадило, поет молитву священник, дрожат огоньки свечей на ветрах, долетающих с Желтого моря и реки Дракона. 

Мне легко, хочется насвистывать под военную песню и, прости, Господи, панихиду. Я не чувствую себя на кладбище. Алые звезды блестят, как леденцы, белые кресты кажутся вырезанными из бумаги, вокруг нарядно, такое чувство, что в этой земле нет ни костей, ни гробов. 

Ясно, тут не просто кладбище. Место, с которым связана вся мучительность нашей истории. Например, после революции кладбище поддерживала группа офицеров-эмигрантов во главе с генералом Ханжиным. Генерал в 1945-м встретил советские войска со слезами счастья: «Теперь могу умереть спокойно», был арестован и отправлен в Сибирь. 

Здесь лежат двое, умершие в один день в 1935-м. Борис Васильев – защитник Порт-Артура, комендант кладбища, и его любовь Вера – бывшая сестра милосердия. 

Смотрю на их светло-серую плиту, и возникает праздничное ощущение: все здесь погребенные погибли не в разные времена, а тоже легли в землю одновременно. В один день. 

Почему так кажется? Вспоминаю религиозное чаянье: общего воскресения в один день и час? Или потому что и советский, и царский период для меня уже далекая история, другая планета? 

Китай со множеством пахучих кафешек и лавок и недостатком книжных магазинов, с обитателями, смешливыми и хитрыми, семенящими под запредельными небоскребами, производит впечатление другой планеты. Другая планета во всем – в звуках, в манерах, в мелькании взглядов, в многоэтажной удивительной бане, в куриных когтистых лапках, которые с удовольствием грызут прохожие. 

Ощутив себя космическим туристом, неожиданно понимаешь, что и та Россия, которой прилетел поклониться, тоже другая. Происходившее тут, на этих сопках, на этой воде и этой земле было давно, в другом измерении. Поэтому так близки между собой китайские и наши старики. На их лицах одновременно потерянность, какая-то тайна, и тяга друг к другу. Для них это тоже не кладбище, а пространство, наполненное призраками молодости. 

Вижу, как ревниво посматривают ветераны (наши и китайские) на дореволюционные могилы. Ловлю себя на том, что сам между могилами не делаю разницы. 

Тотчас думаю: кто я такой, чтобы здесь ходить? Вправе ли хоть как-то судить о временах, когда земля шаталась и небо горело, если не жил тогда, не воевал? Щупаю ноздрями воздух. Обычный для кладбищ мертвый дух начисто отсутствует. Солнце, сопки, ветерок, шелест змеи в траве. Впечатление, что хожу среди сказочных декораций. Что все было не в двадцатом веке. Когда-то тысячу лет назад здесь хоронили жертв Дракона, след которого уже простыл, осталась только река его имени. 

Конечно, для меня все, кто здесь, - заодно. Быть может, красноармеец, погибший в 50-е, стрелял во время гражданской в лежащего здесь же белого офицера. Сейчас они одно целое. Жители одного Порт-Артура. Города мертвых. 

Мне беззаботно и даже весело. На сердце пьянящая радость. Кладбище не отталкивает. Не отталкивает кладбище, слышишь сосед мой Рютин! 

Может быть, я исцелился здесь от нелюбви к кладбищам, а? 

Случись война - буду хорошим солдатом. 

 

Рекомендовать