Сергей Шаргунов
сайт писателя

Сто оттенков белого

Вы задумывались: кто первым назвал белых -- белыми? 

Википедия говорит: большевики. Чтобы отличать от себя. Не черными, заметьте. Черная ночь, конечно, слопает красное солнышко. Можно допустить отдельного персонажа – черный барон: туча против солнца не устоит. Но целиком – это белые. Как бумага, которая так и просится в красный огонь. Как лебединый стан (помните поэму Цветаевой?), который так азартно щелкать алыми ружейными вспышками. Пастила так и ползет в красный рот. Ам! 

Их название диктовало обреченность. И не только на капитуляцию. Но и на бесплотность, призрачность. Такими они и остались в отечественной истории – армия привидений, странно пошастали и пропали: кто истлел тут, кто сгинул в рассеянии. Когда я думаю о судьбе белых, мне слышатся не походные марши и грозные гимны, а длинное «Утекай» вязким голосом Ильи Лагутенко. После их краха память о них старательно убрали. Создалось впечатление, что, если кто и воевал в гражданскую, то обязательно за красных. Родственники беляков свою связь с призраками старательно замалчивали. 

Между тем, страна воевала там и там. Мой двоюродный прадед Борис Герасимов, оперный певец, служил офицером у Колчака. Фотография его плечо к плечу с Колчаком не сохранилась, сожгли испуганные потомки. А вот родной мой прадед журналист Анатолий Герасимов (друг Ленина) попал к Колчаку в плен. «Идейных мы не трогаем», -- будто бы улыбнулся Колчак, лично его допросивший. Семейная память утверждает: освобожденный прадед ощущал себя пристыженным. 

Были ли они на самом деле чистыми и надмирными, как лебеди или привидения? Они и жгли, и стреляли, и пытали, и обворовывали. Об этом – о разложении и зле – грустно пишет Шульгин в документальной книге «1920 год». Почему же не победили? 

В детстве старик по кличке «физкультурник» (он все время разминался, задирая ноги возле качелей), рассказал мне с удовольствием: 
-- Нагнали мы беляков в лесу. Они покушали, попили. Разлеглись. А мы злые, голодные. Ох, как мы их порубали! 

Может быть, они были мягче – и в этом причина их неудачи? Ассоциативно белые обходительнее красных. Прости, Господи, нежнее. Виноватее. В тайном сомнении. Они убивали, но, вероятно, не так жадно. Ведь белым вином запивают рыбу. Красным же вином запивают мясо, мясо, мясо… 

Или причина их разгрома социальная? Узость верхушки, upper-class, офицер, которого солдат колол штыком еще в феврале, помещик, которому крестьянин спалил усадьбу. 

Или все дело в недостаточной эффектности лозунгов? Шампанские кличи о чести, Родине и свободе. А на другом полюсе -- психоделический размах, сказка-быль! Даже в большевистском отвержении Бога -- религиозное головокружение. Белые были отождествлены с прежним, отпавшим. «Бывшие люди», потому и призраки. Не об этом ли тупике Булгаков в «Белой Гвардии»? 
В советском детстве я, сын священника, единственный из школы не вступил в октябрята, и с тех пор помню наизусть гимн Дроздовского Полка. В свои подростковые 90-е я так разозлился на «буржуйский расцвет», что, признаюсь, один раз сходил в Мавзолей. Смотрел на лежащего. С сомнением. В его пользу. 

Часто правда содержится в дипломатии. Советские годы напролет Московская Патриархия восторженно поздравляла верующих и весь народ с 7 ноября. В этих энцикликах воспевалась небывалая земля справедливости, цитировались отцы церкви и сам Христос: «Легче верблюду пролезть в игольное ушко, чем богатому войти в Царство Небесное». После смерти СССР иерархи заговорили о богоборческой власти, о времени гонений и злодеяний. Но наиболее любопытные и тонкие формулы случились в последнем и самом компромиссном патриаршем поздравлении, датированном 7 ноября 1990 года. На стыке советской и антисоветской реальностей, прозвучало: те и другие были правы и слепы, наследие братоубийства мудро преодолимо, ибо братья, даже такие, как Каин и Авель, все равно родные. Прямо Максимилиан Волошин: «Молюсь за тех и за других». 

Белые и красные не взялись откуда ни возьми. Все, что столкнулось и стало обоюдно истребляться на гражданской, боролось здесь и раньше. Но все это могло бороться в одном человеке, а иногда и брататься. Красные, белые и зеленые – столь же неразрывные части русского общества, как в поэзии -- символизм, футуризм и акмеизм. Хаос воюющей России не исчерпывался тремя силами, бодрствовали меньшевики, эсеры, отъявленные сепаратисты и просто разбойники, так что сыщется место и для аляповатого имажинизма. 
Гражданская война расколола сложный мир, взорвала на осколки Наше Все. Это у Нашего Всего мы найдем и багровую «Оду вольности», где с «жестокой радостию» предвидится гибель монаршей династии, и белоснежно-легкое: 

Нет, я не льстец, когда царю 
Хвалу свободную слагаю: 
Я смело чувства выражаю, 
Языком сердца говорю. 

Давайте углубимся в парадокс: а были ли красные красными, а белые – белыми? Был ли в той войне – глубокий контраст концепций? Или уже в разгар битвы торжествовали рекламные бренды, красный клин, белый круг, Окна РОСТА. Пройдет немного лет и выдавленные на чужбину «сменовеховцы» начнут любоваться «евразийской державой», Алексей Толстой вернется, переписав «Хождение по мукам» и станет советским классиком, а красные комиссары упадут расстрелянные своей же властью, в их числе Исаак Бабель, восславивший Конармию. Белое и красное невольно переплеталось все 70 лет. К чему ближе поздний брежневский совок – к раннему фанатизму с маузерами и мечтой Маяковского: «без Россий, без Латвий» или к солидно кипящему: «Сильный, Державный, / Царствуй на славу, / На славу нам! / Царствуй на страх врагам!»? 

Или все-таки прав был Маркс, и подлинные конфликты разыгрывается на уровне экономики. Огрубляя, это была война капитализма и социализма, частного и государственного, права на собственность и обязанности принадлежать коммуне. Только этого мало… Слишком просто и пресно без человеческих порывов, без стилистических разногласий. Да и как объяснить, что наследники (культурные, а часто и родственные) супер-социалистов, вздыхавшие об участи Троцкого-Каменева-Зиновьева и гордо надевавшие дедовы «пыльные шлемы», очутились в 80-90-е в первых ярких рядах сторонников реформаторского капитализма? Ясен Засурский однажды остроумно истолковал это как диалектику прогрессивного, которое сражается с реакционным, исходя из конкретных обстоятельств эпохи. 

Белое движение проиграло. Оттого так удобно вычитывать в его истории очередные смыслы. Банально чистый лист. Кому-то откроется Святая Русь. Кому-то – рынок. Но так сложилось в нашем обществе: в редкой голове уживется то и другое. 

Последнее время «мощь патриотизма» и «эффективный менеджмент» пытаются слепить воедино. С одной стороны – закручивание гаек до скрежета, с другой – социал-дарвинизм. Но стоит, отсмотрев «Адмирала» и оросившись слезами, выйти из кинозала, чтобы удостовериться: в жизни побеждает то, что когда-то обстебывал советский кинематограф. Помните белых из «Короны Российской Империи»? Пузато-мордато-вороватые, осеняющие чугунные лбы, обижающие бедняков, и рычащие: «Россия, вперед!». Эти, ожившие пародии, теперь хотят от нас веры, что они – единственно возможный, благословенный удел. Они как бы ищут индульгенции в расплывчатом разбеленном прошлом, дабы обелить острую корысть и тупую надменность, оправдать сегрегацию общества на умытую элиту и дикую чернь. При том в чернь записывают не по одному лишь имущественному признаку, но и за простенькую смелость «свое суждение иметь». 

Передачи, монументы, и ленты, ленты… 

Белые уже врывались в нашу жизнь – при перестройке. Протестно, точно неуловимые мстители. Лютая тоска, кризис болезни. Тальков, надрывно хрипя, листал «старую тетрадь расстрелянного генерала»… 

Теперь они утверждаются – благолепно. И это противно. 

Фанерные юнкера, гламурный адмирал, синтетическое казачество. Белых рифмуют с уверенным порядком, с дисциплинарной сытостью, словно бы и не было мучений и мечтаний русской интеллигенции, из века в век противившейся государственному самодовольству. Ведь об этом писал Пушкин, слагая хвалу царю не какую-нибудь, а свободную: 

Я льстец! Нет, братья, льстец лукав: 
Он горе на царя накличет, 
Он из его державных прав 
Одну лишь милость ограничит. 

Он скажет: презирай народ, 
Глуши природы голос нежный, 
Он скажет: просвещенья плод — 
Разврат и некий дух мятежный! 

Беда стране, где раб и льстец 
Одни приближены к престолу, 
А небом избранный певец 
Молчит, потупя очи долу. 

Русские словесники и мыслители не только повинны в кровавом помрачении, как модно считать. Еще они из века в век дарили миру вольнодумство, правдоискательство, милость к падшим, совестливое одиночество. 

Мода на белых, горько утраченных и якобы сладко вернувшихся, как и всякая мода, недолговечна. 

Утекай… 
 

Рекомендовать