Сергей Шаргунов
сайт писателя

Весь день, 14 декабря 2012 года

Скачать текст в формате PDFСкачать текст в формате PDF

9:35
Одноклассники

Первого сентября мой сын пошел в первый класс школы в центре Москвы. Он любит драться. И кроме нескольких дружков, с которыми есть возможность растратить энергию юности, он обзавелся неприятелем. Неприятель все время приходит в класс в спортивном костюме. Они ссорятся и соперничают, ругаются и пихаются на уроках физ-ры. Они подрались из-за яблока, которое этот одноклассник у Вани пытался отобрать. Увещевания помогают слабо — Ваня бешеный, и я подозреваю и верю: он лишь частичка тех, кто всех нас сметет, тех, кого я называю «дикие дети». Они самостоятельны и дерзки с пеленок и имеют довольно свирепые и странные представления о плохом и хорошем. Они только и обсуждают, что мочилово, и мочилово для них — это веселая праздничная сладкая жизнь. Откуда эта остервенелость? Очевидно, мультики, игры и телек.

— Мне надо с вами поговорить, — сказала учительница, когда я пришел за Ваней.

Поднявшись, она приблизилась вплотную.

— У Вани конфликт с А., — перейдя на шепот, она назвала горское имя.

— Я с ним поговорю, — сказал я как можно строже.

— Понимаете, надо что-то делать. Ваня не должен задевать А. Он не простой мальчик. У него очень непростые родственники и, — она вернулась к шепоту, — Говорят, он племянник самого...

— Чей?

И в ухо мне прозвучала мокрая фамилия президента южной республики в составе Российской Федерации.

— Так что примите меры! — громко сказала она, отлепляясь.

И проводила нас острым взглядом.

В дороге по морозу я выдавал Ване запреты: не стоит драться, мутузиться, ругаться ни с кем, и с мальчиком в спортивном костюме тоже. Пообещал купить роботов-трансформеров и пять пакетиков мармеладок «Кислорот». Наконец, он равнодушно сказал: «О’кей».

Между тем в тревоге я представлял себе такую картину: кавалькада черных бронированных машин, свернув с Кутузовского, въезжает во двор школы. Выскакивают бородачи в зеленых шапочках. Слышится лязг затворов. Топот по школьной лестнице. Взбежали на второй этаж. Кабинет 214. Дверь распахнута. Слышится гортанное:

— Кто здесь Ваня?

 

10:49
Угадай-ка

В заведении «Пицца-экспресс» на Тверской я отправился на нижний этаж в туалет. В поисках вечного «М» и «Ж». Однако никаких табличек или надписей обнаружено не было. «Значит, туалеты общие», — и, потянув на себя за кольцо из каната, я вошел туда, где у зеркала оказались сплошь женщины. Выйдя, на всякий случай, я столкнулся с визжащей дамой, которая вылетела из соседней двери, где только теперь я заметил вместо ручки канат несколько другого вида — свисающий и длинный.

— Чо у вас ничо не понятно, а? — нетерпеливо приплясывая, вопрошала дама.

— У нас это часто бывает, у нас все не туда заходят, да, — лукаво и снотворно, но как бы с гордостью улыбалась азиатская девушка, подняв голову и не переставая двигать шваброй. — Не туда и не туда... Загадку загадали, да? Вон это — женская, а это — мужик, — и она показала поочередно на оба каната: закольцованный и висящий.

— Мы — современное заведение, — привычно отчеканила прошмыгнувшая мимо официантка.

 

12:05
Леня и «креативный»

Я забил на все дела и пошел на суд к Лене Развозжаеву.

Суд, где рассматривалось продление срока ареста, и результат был заранее понятен.

Все-таки я Леню знаю много лет и немножко чувствую вину за то, что этот человек сейчас оказался крайним и сидит в тюрьме — и неясно еще, сколько ему дадут. Когда-то, много лет назад, только приехав из Ангарска в Москву, он прочитал какую-то мою бунтарскую статью и позвонил, чтобы познакомиться. Сибирский лихой парень и московский студент, мы стали общаться. Он был, пожалуй, еще наивнее и впечатлительнее, чем теперь, а я его грузил разными разговорами о судьбах Родины.

И вот теперь мне звонит Юля, его жена, и спрашивает: «Придешь к Леньке на суд?» Потом звонит его младший брат Витя и говорит то же самое. В трубке — их сибирские округлые голоса. Ну разве я мог не прийти?

Леня, исхудавший, напряженный, с мешками под глазами, в ярко-красной водолазке, был приведен конвоем. Среди надсматривавших за его пребыванием в клетке и порядком в зале — две крупных и похожих, как сестры, девицы с толстыми черными косами. Они мило обменивались тихим хи-хи. Потом судья начал отклонять просьбы и заявления защиты. За спинами следователя и прокурора нога на ногу сидел вальяжный молодой мужчина с рыжиной в шевелюре, на которого я почему-то сразу обратил внимание. Он был похож на менеджера из рекламы. Может быть, на эталонного представителя «креативного класса». Блуждающая довольная усмешка, немного кокетливая, красивый синий костюм, на коленях — айпад, в руке — айфон.

Потом Леня сказал дрогнувшим, но все равно округлым голосом сибиряка: «Я хочу заявить что-то очень серьезное». Девицы хихикнули громче. Человек приподнял бровь с рыжиной и глянул с превосходством. «Этот человек меня пытал. Вон он сидит. В подвале, когда я был... на цепи... Он... Он заставил меня подписать явку под страхом смерти». Леня проговорил все это, явно волнуясь. Человек мягко зевнул, и продолжил задумчиво улыбаться.

Леня, как будто надеясь, что слова его обретут больший вес, протянул руку и показал пальцем: «Я его узнал!»

Сидевший рядом с опознанным молодой взъерошенный активист в черной футболке с изжеванной картинкой на всякий случай отодвинулся. Зато опознанный не шелохнулся, только нога в коричневом остроносом штиблете качнулась, и он что-то бегло набрал в айфоне.

«Пусть он представится», — встал адвокат.

«Отклоняется», — сказал судья.

 

14:40
Простые нравы

Позвонила знакомая. Ее взволновал учебник. Дочка-школьница решает задачу по математике: «В психиатрической больнице сто двадцать сумасшедших и пятнадцать санитаров. Девять сумасшедших покусали двенадцать сумасшедших и троих санитаров. Сколько осталось не покусанными?» Она делает театральную паузу. «Ты понимаешь?» Нет, не очень понимаю. Вернее, понимаю, но пожимаю плечами. А в чем проблема? Она говорит, что учебник рекомендован Минобразования. И? «Это же о людях! Сумасшедшие! О больных людях написано, как о диких животных. Для детей». — «Да, нехорошо. Чему ты удивляешься?» — мямлю в ответ. — «Это же унижение людей!»

И тут же ловлю себя на нехорошем помысле: а в себе ли она, знакомая, обращать внимание на такую чепуху, на какую-то задачку из учебника? Составители просто решили похохмить. Подумаешь.

В тот же день вижу обыденную сценку: мент матюгами гонит из метро бомжиху и бомжа — он белобородый Дед Мороз, она розовощекая и кругленькая. И тут же какая-то бабка:

— Правильно! Куда лезут, твари? К теплу потянулись... В метро не зайдешь — воняет!

Чуть погодя глаз привычно скользит по сезонным сводкам о количестве бездомных, замерзших насмерть в этом году. Так, статистика. Ничего, один российский мэр недавно предложил бомжей отстреливать. Предложил. Не совсем поняли. Подумаешь.

Знакомый таксист рассказал: на его глазах в Бирюлево на пороге «Якитории» упал парень. Сердце, наверное. Он был с компанией, но его никуда не унесли. Он так и лежал на улице. Его переступали. Кто-то, не заметив, бил его дверью. Некоторые спотыкались о его голову. Но никто его не перенес. Лежал, как упал. Через полчаса приехала вызванная кем-то скорая. Носилки, рука свисала. «Как тряпка», — говорит мой знакомый таксист: он вообще ни при чем, он все это время ждал клиента; ну, и наблюдал.

 

15:34
Нечего ловить

Не очень люблю такое времяпрепровождение, но в прошлом году у меня была лучшая рыбалка в жизни.

Гостил у родни на Вятке. Есть такой город — Вятские Поляны. С утра мы с двумя мужиками отправились рыбачить. Они готовили меня к богатому улову. «Что там впереди? — думал я, шагая. — Окунь? Щука?» Шагать пришлось через лощину по непролазному снегу. Сверкающий бесконечный снег. Обжигающий воздух. «Сколько нам?» — спросил я, когда только выдвинулись. — «Да здесь недалеко». Оказалось, полтора километра.

Наконец мы добрались до реки Вятки. Сначала мой двоюродный дядька долбил лед пешней — это такой железный кол. Затем в ход пошел бур. Но у бура были не наточены ножи, пришлось туго. Один давил в лед тупой бур, другой крутил ручку. Мы все время менялись. Мужики говорили: щас справимся, лед нетолстый. Оказалось — метр.

А дальше в лунке вместо воды была земля. Каменная.

Мои родственнички так и сели в снег.

— Где река? — спросил я.

— Промерзла до дна, зараза.

Решили бурить ближе к стремнине. Те же мытарства. Опустили удочки, а там водицы сантиметров пять. Распили бутылку уржумской водки, двинули назад. По непролазному снегу.

К чему я это? Простенькая метафора вертится в голове. Из эпохи в эпоху мы долбим толщи льда. Чтобы уткнуться в землю. Родную каменную почву. Как ни старайся — в конце одно и то же.

Какие к черту перемены? Но все чаще безнадега отзывается в сердце загадочной бодростью.

Я ж говорю, та рыбалка мне ужасно понравилась.

 

18:35
Поп с ружьем

Последнее время, с кем ни говоришь, все про «попов на „мерседесах“». Которые объядохся, опихся и без ума с властью обнимахся.

Может, мне везет, да, наверняка, просто везет, но я всю жизнь общаюсь с другими. Они — на телегах.

К одному славному пылкому эрудиту я осенью специально ездил в село Арбузовка Ульяновской области. Другой сам навестил на днях. Отец Александр — историк, начитанный и остроумный, лет двадцать назад перебрался в деревню в глубине Ярославской губернии. Борода лопатой, грудь колесом, сапоги. Время от времени выезжает в Ярославль, где без страха в мегафон проповедует на митингах. Выкликает своего Робин Гуда.

Вокруг деревни — леса с волками, расплодившимися невероятно за последние годы.

— На что живете, батюшка?

— Огород. Соленья, варенья. Денег за свечки я с бабуль не беру. Откуда у них деньги?

Храм у отца Александра грабили пять раз — местная пьянь. Срывали иконы, деревянные и бумажные без разбора. Но иконы не перевелись. Их ему дарит окрестное духовенство. Недавно в шестой раз попытались грабануть снова.

— Я в ту ночь заснуть не мог. Вышел и с ружьем хожу вокруг храма. Слышу: шаги. Спрятался за кустами. Появились трое, и сразу к дверям. Начали выламывать. Прицелился, думаю: «Не прибить бы». Священникам же кровь проливать нельзя. Придется сразу за штат. А если в ответ пальнут? «Стоять!» — кричу, а сам злой, думаю: «Нет, пристрелю». Они мне матом. Отчаянные. Ну я ружье вскинул и пальнул. Хорошо, мимо. Двое убежали. Один упал в снег. Навожу ствол, а он совсем пьяный. Я его к себе отвел. Что с ним делать? Замерзнет еще... Он сидит за столом, плачет: «Прости, прости». Его мать все время на службе стоит, поет в хоре. А утром подхожу к церкви — пока я его чаем отпаивал, эти вернулись. Дверь не взломали, но стекла побили. Ничего, ружье смазано. Как бы в следующий раз не оскоромиться.

Отец Александр засмеялся, показав железный зуб.

РУССКАЯ ЖИЗНЬ

Рекомендовать