Сергей Шаргунов
сайт писателя

Весь день, 30 января 2013 года

Скачать текст в формате PDFСкачать текст в формате PDF

08:52
Водобоязнь

Мой сосед по подъезду Игорь провел новогодние выходные в городе Селенгинске возле Байкала, у своего флотского приятеля Гены. Обоим по полтиннику.

Главное впечатление, привезенное Игорем, — водобоязнь Гены и его жены Зои.

— Он рыбак, на комбинате работает, целлюлозно-картонном, слесарь-станочник пятого разряда, жена на пенсию вышла. Что наловит — тем и кормятся. Рыбу, омуля, на балконе хранят. Каждый месяц одно и то же: ЖКХ оплатили, денег остается в обрез. В долги влезли. Поэтому они на всем экономят. Поставили счетчик на воду, весь город счетчики поставил. Теперь Генка боится лишнюю каплю потерять.

У них груды посуды немытой. Моют ее, когда накопится, в одном тазу. До верха укладывают — тарелки, чашки, ложки, сковорода — и все вместе полощут. Водицы мало. Я не из брезгливых, но ни фига ж не отмывается. Чай пью, а у него вкус омуля.

Воду из стиральной машины, грязную, они в чан сливают и в туалет несут. Сходил в туалет — спускать нельзя, надо из чана ведерком черпать.

Моются? При мне не мылись. По-моему, зимой они вообще не моются. Или вместе в одной ванной. Хотя оба большие, толстые, а ванна у них маленькая. Как они в нее вдвоем поместятся? Летом хорошо, можно в реке Селенге или до Байкала тридцать километров.

Я после чая с омулем полез в карман, достал тыщу рублей:

— На, посуду будем мыть нормально.

— Как нормально?

— А ты забыл уже, как нормально моют? Под краном, Гена!

Он говорит:

— Здесь все так живут. Поживи тут. Я каждую копейку считаю.

И хмурится. Но деньги взял.

— Генка, это ж унижение так экономить!

Он взорвался:

— А в долгах ходить не унижение? А цены на лекарства не унижение? У Зои диабет, ты же знаешь! А квартплата? А вся наша жизнь? Вся жизнь — унижение! Забирай свою бумажку!

Сказал, но не отдал.

Короче, все остальные дни посуду мыл у них я. Пошел погулять, возвращаюсь, горка в раковине ждет, сами не моют: ты платил, ты и мой.

 

 

10:07
Духовная оппозиция

Наступление реакции сверху и чувство собственного бессилия порождали в художественной среде болезненное увлечение мистицизмом.

Об этом вам расскажет любой советский учебник, повествующий об эпохе, предшествовавшей 17 году.

Раз в крещенский вечерок, собравшись в загородном доме, мои добрые приятели, три девушки и три парня, все — литераторы и участники протестных шествий, решили вызвать какого-нибудь мощного призрака.

Сначала они выяснили в интернете, как вызывать духов, маркером намалевали что надо на ватмане, положили сверху блюдце.

Открыли в гугле кучу портретов Петра Великого, поставили айпэд вертикально на большом столе, прислонив к бутылке «Джек Дэниэлса», приглушили свет, зажгли свечи.

Выбрали медиума. Рассевшись вокруг столика, принялись звать нужного им покойника. Звонко скандировали: «Царь Петр Первый, мы хотим поговорить с вами».

Стукнула форточка на втором этаже, голоса запнулись, кто-то сошел по лестнице, бодро поскрипывая. Пахнуло злым табаком. Блюдце завертелось.

«Оно движется!», «Смотрите, само!», «Не может быть!»...

Они общались с духом больше часа. Он сказал, что Бог есть, а большие перемены будут, когда настанет тепло. «В этом году?» — «Да». «Есть ли здесь великие писатели?» — «Нет».

Они обиделись, переглядывались в полумраке, но историческое будущее занимало их — так они узнали сценарий событий, которые полностью изменят страну.

События, о которых поведал дух, дрыгая тарелкой и скользя стрелкой по буквам, будут размашисты и страшны. Возможно, не все, кто сидел за столом, уцелеют.

Но, кажется, им это все равно — главное, чтобы все-таки случились перемены. И теперь все шестеро ждут, затаив дыхание.

«Хотя очень может быть, — говорит с тонким вздохом юная писательница, поправляя темную челку, — нас посетила низшая лярва. Какой-то бес глумился над нашими надеждами. А сам служит Кремлю».

11:24
Вечный звон

Получил письмо от Леонида Развозжаева.

«Здравствуй, дорогой брат! Пишу тебе со своей малой родины. Вот уж не думал, не гадал, что окажусь тут таким образом. Подняли в три в Лефортово без предупреждения и сказали, чтобы я за 40 минут собрался на этап в Иркутск. Я сперва даже подумал, что это какой-то розыгрыш. Трое суток ехал в холодном вагоне арестантского типа „Столыпин“. Очень промерз и нахватался новых болячек, да и перед поездом сотрудники СИЗО вручили мне новые письма, направленные на психологическое давление. В одном письме была распечатка с сайта „Эха Москвы“ о том, что, мол, Координационный совет оппозиции отказался финансировать адвокатов Развозжаева, во втором была статья из „Лайф ньюз“. Я, конечно, в общем-то, уже особо не обращаю внимания на подобные вещи, но все же решил уничтожить бумаги, чтобы не было возможности сказать, что я что-то с собой сделал, прочитав их... Все это пишу на тот случай, если со мной что-то случится... Я полон решимости отстаивать правду до конца и буду держаться, пока дышу. Ты знаешь, я тут такого насмотрелся, что хватит не на один роман. Ну что, напишем в соавторстве? Что же делают с простыми людьми, за которых некому заступиться! Ты знаешь, тут мне встречаются светлые люди, которые все понимают... Серёг, вот ты знаешь, я придумал: давай я в письме напишу, что ты — главный террорист России, и тогда тебя тоже поместят сюда, и ты тут наберешься множества впечатлений для будущих книг. Ну, это, разумеется, была шутка... Ну, все, давай, до свидания, надеюсь, скоро закончится этот кошмарный сон, и мы увидимся на свободе и обязательно пропустим по рюмочке чая».

Читаю и перечитываю. Мой друг... Какая это эпоха? Чей режим? Если убрать несколько современных деталей, поймет ли сторонний, ни о чем не знающий читатель, из какой России написано письмо — XVIII, XIX, XX века?

Сибирь... Вечный звон кандальный.

 

13:06
Таджик, нельзя!

В квартире надо мной делали ремонт таджики. Они, как положено, были шумны, возили тяжести в лифте и таскали по лестницам. А однажды устроили праздник: грохотала музыка, завывал напев, звенела люстра. Я вышел на площадку покурить.

Стоял, выпуская дым в стекло, за которым светились башни «Москоу-сити», а площадкой выше звучали два голоса — мужской и женский, оба с акцентом. В основном говорила она, просительно и ласково:

— Ты меня не гони. Я для тебя все что хочешь буду. Все буду. Все делать буду.

— А не надо мне, — нагло ответил мужчина.

Я подумал, что, может, они говорят по-русски потому, что разного роду-племени. Например, он — таджик, а она — узбечка.

— Я мыть буду. Помогать тебе буду. Полы мыть, туалет мыть, плиту мыть, подоконник мыть буду. Окна мыть буду...

В этом перечислении был жар откровенности, и я вдруг понял, что между ними уже все было, и он это с окончательной ясностью подтвердил.

— Ты нехорошая женщина, — он хрипловато, с достоинством ронял слова. — Так хорошая себя не ведет. Я не буду с тобой жить.

— Почему? — тоскливо протянула она.

— Ты на меня сразу бросилась, — сказал он раздельно.

— Я ни с кем, я с тобой буду! — ее голос задрожал. — Я все-все делать могу. День и ночь кушать делать буду...

— Ты плохая женщина.

Я курил и возмущался. Как он смеет! А она продолжала говорить, и в том, что она говорила и что отвечал он, было нечто первобытно ужасное, но пьянящее.

 

14:10
В сто раз!

Знакомый филолог из Питера рассказывает в письме: «У нас в нескольких гуманитарных вузах не выдали в этом месяце до сих пор аванс преподавателям — кивают на Москву, что она деньги задерживает. Но главное — каковы зарплаты! В Минобраз отсылают фиктивные цифры, и там довольны. У нас вуз показал среднюю зарплату в 24 400, а до нее ни один преподаватель не дотягивает со своими 16–18 тыс. в месяц. При этом зарплаты администрации остаются заоблачными: от 500 тыс. до 1 млн в месяц. У нас вон у проректора угнали машину за 3,5 млн рублей, так он на другой такой же приехал. И все помалкивают».

Интересно, что это письмецо совпало с разговором, который случился у меня с Михаилом, знакомым по даче.

Мы чистили снег у наших калиток и перебрасывались словами. «Как на работе дела?» — спросил я. Он ответил непечатно и добавил: «Я там бунт поднял... Бунт, говорю, поднял... Да только я один такой бунтарь». Начав горячиться, он воткнул лопату в сугроб, подошел и стал все излагать обстоятельно.

Михаил — крепкий розовощекий человек, которому не дашь его шестьдесят восемь. Всю жизнь — в крупном техническом вузе. Вуз обучает автомобилестроению, готовит кадры для Мосгортранса, специалистов литейного производства, и хотя все перечисленное дышит на ладан, учится в вузе 5000 человек.

5000 — это как раз зарплата ассистента, а у ректора — зарплата в сто раз больше: 500 000.

Почти все преподы — пенсионеры, молодых, желающих работать, — нет. Михаил — доцент. Он с трудом набирает 12 000 в месяц, и то с учетом надбавок за выслугу, а так оклад у доцента — 5600. Надбавки обычно тоже выходят дикие: например, 150 рублей в графе «литература». «Полкнижки разве купишь!» — говорит он с мрачным весельем.

Самое забавное, что официально средняя зарплата в их вузе — 47 000 рублей. Образцовый вуз. Недавно министр образования Ливанов сердобольно заявил: «Если где-то средняя зарплата тридцать тысяч — это позор!» «А мы хотим получать этот позор! И по всей стране хотят!» — парирует Михаил.

Раньше, в советское время, были фиксированные ставки преподавателей, когда соотношение доходов всех работников вуза выглядело адекватно. Теперь придумали среднюю зарплату.

— Средняя температура по больнице, — Михаил сплевывает в снег. — В ректорате 11 человек, приближенных к ректору, получают каждый не меньше ста тысяч. Ректор — богатей, они его покрывают, он их, а вместе распределяют бабки. В том числе из внебюджетного фонда, от платных студентов... Остальные, то есть мы, — нищие, так и подсчитывают средний доход. И докладывают в министерство.

На общем собрании он взбунтовался.

— Ректор воду лил, щеки надувал, под конец спрашивает: «Есть вопросы?» Тишина. Я встаю. «Вопрос один и очень простой: когда нам перестанут платить гроши? Почему зарплаты в одном вузе разнятся в сто раз? В сто раз!» Тот замялся, отвел глаза, потом волком зыркнул: «Учитесь зарабатывать!» Я-то не бедный, поэтому и не побоялся встать. Другие как? Я ж преподаю не ради денег, ради дела. Я ж не за себя, за других, за правду! Я ему повторяю: «В сто раз!» Все сидят, дрожат. В коридорчике зато руку мне трясли... Я друга, тоже доцента, в плечо бью: «А ты чего молчал?» — «А куда я пойду? Без этих копеек ноги протяну...»

Михаил, действительно, не беден. У него кирпичный коттедж. В 90-е он с дружком затеял предприятие, скупил какие-то ангары и до сих пор живет за счет их аренды. Он может позволить себе роскошь несогласия. Остальные — злятся и молчат.

 

15:35
Трудница

Приехала в гости А., которую я помню еще по своему детству. Ей недавно исполнилось сорок пять. Почти двадцать лет она жила при мужском монастыре — трудницей. Но недавно ушла оттуда, поселилась в городке Н. на съемной квартире со своей родной сестрой В., на год младше, которая ушла из женского монастыря, пробыв там почти двадцать лет инокиней.

Почему ушла, рассказывает неохотно. Говорит, что многие уходят. Игумена архимандрит унизил перед рабочими («в пыль растер»), тот сел в машину и умчал без следа, пропал с концами. А. все эти годы работала в коровнике. Никакой трудовой книжки не завела, даже не думала об этом, и под конец в монастыре ей выдали справку, что она была «паломницей».

— Мне с коровами нравилось, хорошо, спокойно. Убираешь за ними, доишь их не спеша. Они чистые, молоко густое, а время, знай себе, течет. Но потом появились женщины вроде мне в помощь. И зачем их привлекли? Нет, в женском монастыре я бы точно не смогла. От женщин одни искушения. В общем, придумали они соперничать, кто быстрее корову надоит. Зачем быстрее-то? Ее потише доить надо. И вышло у них, что я самая медленная, стали меня обвинять, пошли жаловаться.

Сестре моей тяжелее. Ее женщины съели. Она реставратором была, и дали ей в подчинение двух хохлушек. Фамилия у них чудная, вроде Жалейки. Обе строптивые, но мать игуменья за них, их отец на Полтавщине митрофорный протоиерей, ей сладкие посылочки шлет. Кстати, в монастыре, как в миру, все народы друг за дружку, молдаване за молдаван, хохлы за хохлов, только русские сами по себе. Сестра моя говорит этим Жалейкам: вы бережнее с иконами-то, — а те шипят. Она старалась сама как могла, доставала краски, но ее чуть не в воровстве обвинили, в растрате... Иконописицу эти хохлушки просто побили, волосы повыдирали. Сестра моя говорит: «Что ж это такое?» А ей: «Не нравится? Отправим-ка тебя подышать на чистый воздух». Это у них такая тема веселая — в дальний скит отослать. Там тяжелая работа без конца и краю: копать, рубить, пасти скотину, не всякий сможет. Сестра: «Не смогу я». Ее и выгнали. Теперь поселилась рядом с монастырем.

В скитах тяжело. Один скит там, в Н-ской области, вообще среди леса. Монахини одни, страшно им. Вокруг ни души, сосны, ели, только провода гудят. Туда зэки забредают, освободившиеся. Как-то раз беглый заскочил.

Туда одну девчонку отправили. Сестра говорит, ее игуменья невзлюбила сразу. При постриге имя дала — Трифена. Ведь новое имя заранее не сообщают, девчонки узнают уже факт. Та посмотрела в святцы, это значит — «роскошно живущая». И заплакала. Решила, что в издевательство дали. И действительно, жизнь выпала непростая — отправили на скит. Трифена. Ее все дразнили: три фена, одна расческа...

Да, видно, такой и должна быть настоящая жизнь христианская. Неси крест, сколько можешь. У нас в квартире женщина останавливается — вот это точно паломница. Жить ей негде. Сама она с Украины. Приехала в один монастырь, сюда, в Россию, ее на исповеди батюшка спросил: «ИНН есть?» Налоговый номер то есть. «Есть». И не допустил ее к причастию. Там ей и объяснили, что Антихрист уже близко, всем число зверя выдают, надо спасаться. Она сильно огорчилась, решила квартиру продать, отказаться от всего. Продала, но в монастыри не берут. Пока скиталась, все деньги истратила. Пристроилась к монастырю мужскому. Пасеку им устроила, мед пошел. Постриг приняла. Из-за меда и случилась у них история. Говорят: «Весь мед отдавай, весь!» — а она: «Весь нельзя, пчелам тоже надо оставить медку, так положено, от этого их следующий мед слаще будет». Рассердились на нее и выгнали с пасеки. Говорят: «Иди работай в поле!» Она: «Плохо мне, щитовидка больная, на солнцепеке помру». Ворвались к ней монахи, стали ногами топать, что-то на нее нашло, и она одному дала пощечину. Тогда приказали ей выметаться из монастыря. Уж она умоляла оставить, просила прощения. Прислали казаков, есть там такие, наемные, и, как она ни бегала, изловили, бросили в грузовик и отправили в другой монастырь, монахиня все-таки. Высадили ее у ворот. А там налетели нищие и быстро ее пакеты и узелки растащили, решили, что это гумпомощь привезли. Но в монастырь ни в какой ее не взяли.

Таких много неприкаянных. Особенно иэнэнщиков. Они налоговый номер не берут. У них заправила есть, горячая, стихи пишет, брошюры издает, много по монастырям путешествует, а в поездах какие-то справки предъявляет, паспорт тоже не признает. Но главный зверь, она учит, это ИНН. Мы ее так и зовем в шутку — мать Инна. Некоторые голодают, на работу устроиться не могут, никаких цифр и номеров знать не желают. Одна семья цыган, большая, тоже вроде голодает, при монастыре побираются, женском, но их любят, привечают. Эти цыгане говорят: «Мы цифр не признаем, поэтому не работаем». Может, притворяются, цыгане-то.

Слушаю трудницу А., мягкий, живой, мило посмеивающийся голос, смотрю на пригожее лицо.

И вдруг глаза ее вспыхивают голубым огнем:

А все-таки монастырь — лучшее место! Нет, я бы и в женский пошла!

И она уверенно повторяет: «Нет, лучшее место...»

 

16:44
Недетское время

Позвали на Ближний Восток, и вот я прилетел.

По дороге в сектор Газа остановка в Каире. Египет охватили беспорядки, похожие на гражданскую войну. В нескольких городах — танки, стрельба, убитые. Каждый день каирская площадь Тахрир заполнена несогласными со своими вчерашними союзниками. Поздней ночью на такси подъезжаю к Тахриру. В провале на месте сожженного год назад здания МВД — черное небо, острые звезды, круглая луна.

«Маска — один фунт!» — орет, надрываясь, мальчишка. Площадь в дыму от костров и костерков, палатки, колючая проволока, натянутая, видимо, для самозащиты. По площади бродят компании, другие сидят на корточках. Очертаниями и повадками эти ребята похожи на гопников. Они перекрикиваются, ржут, свистят, и я понимаю: те, кто на площади, — одинаковы. Здесь нет мужчин или женщин, здесь только мальчишки. Подростки и дети. В толстовках и в футболках, почти все в разноцветных — красных, черных, зеленых, белых — масках они несут ночную вахту.

К запаху дыма примешивается другой, от которого першит в горле. Вокруг кашляют, оттягивают маски и сплевывают. Заправски. И я понимаю, зачем маски. Их травят газом. Полиция издалека пускает газ. «Спокойной ночи! Недетское время!» — сообщает своим газом полиция. Но малолеткам наплевать. Сколько их? Сотни и сотни. Сколько им? Двенадцать, пятнадцать, семнадцать, но есть и совсем мелкие. Они обступают меня, даже в темноте отличающегося цветом кожи, показывают пальцами «виктори», обнимают, пихают, тянут глубже на площадь, где все гаже пахнет газом. Навстречу бежит чертенок в черном, он почему-то, как и я, без маски. В свете костров видны крупные слезы на щеке. «Газ, газ, газ!» — голосит он, пробегая.

...На рассвете поеду в Сектор Газа.

РУССКАЯ ЖИЗНЬ, 30 января 2013

Рекомендовать