Сергей Шаргунов
сайт писателя

Женская зона

Однажды я посетил лагерь для женщин. 
За день до того я поспорил с благотворительницей лагеря, увешанной сочными камнями и сверкавшей белым платьем. Похожая на акулу, она вкрадчиво рассказывала в одной со мной телепередаче, что помогает лагерю в подмосковном городке. Она торговала ювелирными изделиями, президентша фирмы. Я попробовал сбить с нее спесь. Акула с жемчугом, которая хвалится тем, что камушек жертвует на быт зэчек в колонии, мне не понравилась. Ослепила своим благополучным гладким видом, блеском зубов, и я, покачав головой, что-то ей сказал кислое. 
- И чем вы им помогаете? 
- Я? Как чем? А тампаксы? А памперсы детям? Я и моя мать, мы ездим в лагерь раз в полгода. Не верите? Завтра мы туда поедем! 
- Ну а покажите мне ваш лагерь. - Сказал я, заинтересовавшись. – Отвезете меня с собой? 
Она махнула рукой в кольцах. 
- Господи, да хоть завтра! – И фыркнула. 
К моему удивлению мы действительно поехали завтра. Вероятно, акула решила, что должна отвечать за базар в телеящике, серьезная особа. В десять утра меня подобрал в джип неприятный тип. Хмурый, он запомнился запятыми тату на жирных пальцах, а еще тем, как остановил тачку на краю шоссе, чтобы с плеском излиться на ее мощное колесо, словно что-то пафосно втолковывая миру. 
Тип доставил меня в зеленый с пирамидальными тополями городок известный своим молоком. Высадил у железных ворот. Старуха-ключница встречала меня у ворот. «Странно, что таких ветхих держат», - подумал я. Шелестя матерные ругательства, она провела сквозь охрану, двери, лестницы, гром засовов в кабинет, который был расположен над воротами в толстой лагерной стене. В кабинете тотчас бросились в глаза два больших предмета – аквариум и самовар. За чаем сидели три персоны. Моя знакомая – вчерашняя акула (она смотрелась посуровевшей, серое платье, ноль украшений). Рядом хрустела сушками ее мамаша, сухая молодящаяся акулка, белый свитер и золотой медальон, пунцовые косые скулы. Сидевшая в центре стола начальница лагеря была воистину крокодилицей. Коренастая и плечистая. Низким голосом она сказала отрывисто: «Здрасьте, блин!» в одно слово. Родственницы высокомерно не шелохнулись. Начальница встала, низкий лоб, выдавшаяся челюсть, темная толстая кожа, зеленая форма с погонами полковника. 
- Здрасьте! – Выдохнул я как можно приветливее, после чего облобызал корявый ее кулак и следом приложился к одинаково влажным (о, чудеса крема!) ручкам родственниц. 
Сел. 
- Ты чо, гнал на нее? – Спросила полковник и села. – Они мне все доложили. Ты чо? 
- Гнал, гнал! – Отозвалась бизнесменша. 
- Ты чо, убитый? Она мне помогает – весь двор держать. Ты хоть знаешь, как ее с мамашей все мои любят – ноги будут мыть и воду пить… 
Тотчас старшая акулка начала стонать о подвигах, извлекая из-под стола и выворачивая цветастые пакеты, где были мячи, трещотки, прокладки и подгузники. У нее был режущий ухо выговор – тянула «и» и жирно выделяла «ж». 
- Хорошо. - Сказал я. - Я верю, что вы помогаете. Давайте посмотрим колонию. 
- Чего там смотреть? – Сказала начальница. – Обычно у нас все быстро: принесли пакеты, чай попили, и обратно. Чего ты увидеть хочешь? Моя бы воля: половину б отпустила, половину перебила. Держим, держим, выйдут и все равно вернутся. А кто их такими сделал? Вы, мужики чертовы. Некоторые девочки только у нас понимают, что без мужика прожить можно. Выходят, и снова их мужики сманивают. В грязь! – Заключила она обличительно. 
Родственницы безмолвствовали. 
- Ладно, пойдем, - полковник решительно отодвинула чашку. 
Родственницы, легко покривившись, поднялись. 
В аквариуме было тесно от рыб. 
Зона, куда мы шагнули, встретила дымом. Рядом со стеной был разведен костер, жгли траву, еще влажную, недопросохшую, судя по вонючему и едкому дыму. С нами шла довольно симпатичная в амуниции баба-майор. Она несла пакеты во множестве, как и я. За зеленый цвет сукна и коричневый загар я, невзирая на смазливость, обозвал ее про себя «младшим крокодилом». В дыму стояли сооружения зоны (для житья и для работ), одинаковые корпуса, даже церковка, правее которой и раза в два выше торчала вышка. Ровная земляная дорожка лежала среди цветочных островков – красные розы, равнодушно красивые, как будто бумажные. В дыму нам попались несколько зэчек: одинокая путница, понурая, торопливая, в сером, с опущенной покрытой головой. «Здравствуйте!» - громко и раздельно говорила каждая, поравнявшись, и при этом не поднимала головы под косынкой. Полковник, не здороваясь, властно кривила рот. Майор ей подражала. Мать и дочь мелко деловито перешептывались, вероятно, воспринимая все вокруг пустой декорацией. 
Я говорил: «Здравствуйте!», но зэчки не замедляли ход и не смотрели, кто это им ответил мужским голосом. Редкие встречные, они вслепую выдавали звонкие сигналы и пропадали в дыму. 
Мы уткнулись в металлическую сетку, за которой располагалась зона № 2 – детская. 
- Порадуем мамашек, - сказала начальница, оценивающе оглядев пакеты. – Спасибо тебе за все, Лена! – Прислонилась к сетке и закурила. 
- Она еще деньги дает для остальных, бездетных, - показала старая акула на младшую. 
Та отвернулась. Я ощутил общую неловкость. Подумал: «Ложь?». 
– Любая баба у нас родить мечтает. – Полковник выпустила дым из квадратных ноздрей. - Но для нее ребенок не ребенок и мужик не мужик. Берегут детей, пока вместе можно находиться. Если родила – срок сбрасывают. Они с детьми тут ласковые – вот, что обидно. Они не детей любят, а радуются, что жизнь легче стала. Они даже платят конвоирам, чтобы трахнули. Так залететь хотят! А этих детей потом бросают. Это не настоящий ребенок, а пропуск в лучший мир. Здесь у нас много другой любви! Много романов! – Она глубоко затянулась, жестокие глаза подзакатились. – Живут, как муж с женой, и ревнуют друг друга, и на свободе любовь у них. 
- Любовь всегда права, - выдала старшая акула сытым голосом, и все обменялись заговорщицкими смешками самок. 
Мы прошли за сетку. За сеткой дым от костра иссякал и редел. Парочка домов с яблоневым садиком между ними. Слышался плач и пестрели коляски, сидели и бродили женщины более нарядные, чем те, кого я видел в лагере: преобладали спортивные костюмы ярких расцветок. 
Пакеты были сгружены в подсобку – их приняла очередная старуха: в белом халате, отвешивающая поклоны. 
Внутри первого же дома оказалось то же, что снаружи: плачи и спорткостюмы. Только еще – комнаты с кроватями, развешанные простыни, и сырой животный запах плоти, белья, молока, каши. Большинство матерей валялись на кроватях – смуглые и черноволосые. И детки их, которые ползали, барахтались или спали, были чернявы, что обычно очень мило сочетается с младенческим видом. 
- Цыганки да таджички. - Бойко проговорила начальница. 
– Наркотой торгуют… - Подхватила майор. 
Завидев начальницу, женщины резко вскакивали и вытягивались, в секунду схватив и прижав детей, которые замирали без звука – даже только что спавшие. Бизнесменша начала щелкать фотоаппаратом, под каждую вспышку влезала ее мать и вставала с экспонатами, одновременно торжественно и так, как будто она одна в кадре. 
- Сфотографировать тебя? – спросила она. 
- Нет, - бизнесменша замотала головой. – Ты же знаешь, я здесь не люблю… 
Лишь одна женщина отреагировала на наше появление вяло. Она села на кровати и с зевком поднялась, черноглазый мальчонка остался курлыкать и ползать под ногами. 
- О, Розочка, приветики! – Начальница взялась за мясистый подбородок, вглядываясь в круглое желтое лицо. 
- Привет, мама! 
- Сама ты мама! Она меня однажды спасла. Предупредила. – Загадочно сообщила начальница. - По третьему кругу, да, Розанчик? До этого девочки были, да? А как мальчика звать? – И не дожидаясь ответа, нагнулась к ребенку и потрепала: Играй с мамкой, веселись пока. Скоро бросит тебя! Правильно говорю? – Спросила она у всех и вышла. 
В другой комнате ее внимание привлекла совсем юная девушка. Стояла, не шевелясь, и ладошкой прикрывала рот младенцу, хотя он и не подавал признаков жизни. 
- Ты кто? Забыла… 
- Воровочка. – Неожиданно мелодично назвалась девушка, рыжая и синеглазая. 
- Первая ходка? 
- Да. 
- Лет тебе сколько? 
- Девятнадцать. 
- Вот жениха тебе нашла. Нравится? – Полковник крепко схватила меня за локоть и подтянула. 
- Да, - юная зэчка вскинулась и тотчас потупилась, зарумянившись. – Нравится. 
- Вместе будете воровать. Он парень ушлый, научит тебя, как не попадаться. А ребенка сдашь, правильно говорю? – Прожорливо, но и как-то трагично захохотав, она покинула и эту комнату. 
Акулы двигались за ней следом. Дальше, трясясь в поклончиках, бабка в белом. Дальше майорша. Замыкал я. Неожиданно я уловил некое важное сходство между всеми: фашизм. Инспекция в концлагерь. Начальница играла саму себя, начальницу, и ее помощница себя, ну и дурковатая бабка к месту, а биснес-родственницы были полномочными представительницами Рейха. Немцы. Фашики. А я кто? Журналист «Фелькишер Беобахтер»? 
- Больных будем смотреть? – Спросила старуха. 
И мы перешли в другой дом, где за железной дверью шумел отсек со спидовыми матерями и их детьми. 
Здесь все было знакомо по прежним комнатам, тот же животный кисловатый запах. Но здесь гремел праздник жизни. Дети вопили, хохотали, плакали, бабы бранились с ними и между собой. Мы миновали это буйное, замкнутое внутри себя царство бегом, и я успел отметить древнее, вечно прекрасное зрелище. Голая грудь, безмолвное (но, если прислушаться, можно разобрать нежное чмоканье), впившееся в нее крошечное существо, и склоненная сверху, как переспелый плод, материнская голова. Ужасное очарование этой картине сообщил ее перевернутый смысл. Это яд вливался из одного зараженного сосуда в другой… 
- От кого они рожают? – Спросил я на воздухе. – Неужели за деньги охранники спят со спидовыми? 
- От мужиков своих, - сказала начальница, вглядываясь в сторону далекой вышки. – Мы же не можем ей запретить с мужем встречаться! 
- Наркоманы проклятые, – сказала майор брезгливо. 
Я представил доходягу, который последним усилием воли добирается сюда, чтобы излить семя в свою больную бабу, и неважно, кого она произведет на свет, главное, чтобы срок ей скостили и перевели в другой режим, и промолчал, и тоже направил взгляд на вышку, тонущую в молочном дыму сжигаемых трав. 
- Бедные, как их жалко! Ну что, по домам? – Весело подытожила бизнесменша. 
- Поедем, я не завтракала, в животе бурчит, - одобрила с неожиданной непосредственностью ее мать. – Утром есть не могу, а… 
- Мамуль, в машине термос с бульончиком! 
- А можно посмотреть других? – Спросил я. – Других зэчек, обычных. 
Обратно прошли сетку и вошли в один из корпусов, где в предбаннике наткнулись на серую толпу. Зэчки вернулись с работ. 
Я вырвался вперед, проник в эту толпу, надеясь захватить врасплох, подслушать, что-то понять. 
Было бы литературным враньем написать, что их воодушевил молодой незнакомец. Во вранливой литературе они стали бы подмигивать, прижиматься, хихикать, толкать друг дружку, мгновенно начав соперничество! А по правде они отхлынули к стенам, скучные. 
Но, может быть, они посторонились благоразумно, увидев за мной коренастую фигуру мужененавистницы? Или их вымотала работа? Нет-нет, в их глазах не было огня, могу поручиться, серела зола цвета их одежд! Огонь есть в глазах у случайных девушек на улицах, пускай прохожая не одна, а опирается на прохожего, и даже, если, проходя, целуются, - все равно вам достанется золотой мимолетный блеск лукавства. А в этих живущих без мужчин и в большинстве порочных бабах и девках не было и намека на интерес. Они отхлынули, и шевелились вдоль стен предбанника, чужие. 
А потом меня добила пацанка. 
Шустрая, с наглыми пустыми глазами вполовину костистого лица, бритоголовая, с угловатым резким телом. Она, очевидно, помыкала их отрядом. И вот она приблизилась ко мне и начала тереться, хихикать, подмигивать, вертеться – все то, что я ожидал от остальных. Хищный танец, но не твари похотливой, а рыбьего скелета. Сильная, она вертелась вокруг, а большие глаза оставались ледяными и наглыми, и в этой пародии на страсть была некая демоническая издевка над родом мужским. Я ощутил холодные короткие касания ритуала. Вероятно, прикосновения ко мне сообщали ей мужские признаки, она делалась более и более пацаном, пока обтиралась о пацана. 
По ступенькам со второго этажа зашлепали шаги, и сбежала барышня, в руках ваза с водой. Хорошенькая, русые косицы, обвела всех растерянно, столкнулась со мной взглядом – и ваза упала на пол, взорвавшись брызгами стекла и воды. 
- Ой, - барышня всхлипнула. 
Пацанка, развернувшись, ткнула ей под ребро длинным пальцем. Зэчки по стенам зашушукались, как мне показалось, со злорадством. Начальница смотрела исподлобья, ни звука не издав. 
- Новенькая, - негромко доложила майорша. 
Я обернулся на родственниц: обе медитировали. Горделивые, им вероятно мнилось что-то далекое: атлантический океан, голубые воды, которые рассекают гладкие их тела. 
- Вот они, мои красули, - сказала начальница. – По койкам, девочки! 
Зэчки, шурша вдоль стен и уныло гудя, отправились в глубину здания, ведомые бритой пацанкой. Тем временем девочка с косичками пронеслась, как вихрь, вверх по ступенькам и обратно, села на корточки, и стала собирать на совок метелкой и руками скользкие осколки вазы, которой уже не суждено было принять в себя стебли лагерных роз. 
- Не любят ее. Она дочку свою утопила. – Сказала майорша. 
… В сущности, я ничего не видел в этом лагере близком к Москве, следовательно, смягченном и сглаженном в сравнении с русскими лагерями. Прогулялся в компании неприятных теток, вдохнул дым от сжигаемой травы, запах сырого белья, грудного молока, детских испражнений, а розы почти не пахли, обманчиво красивые, я специально нагибался понюхать жирный цветок – аромат был ничтожно слаб. 
И вот уже снова сидели в кабинете у начальницы внутри монастырской стены лагеря. Блестел самовар. Рыбины плавали в аквариуме, то и дело жеманно прилипая губами к стеклам. 
Начальница хлебала чай вприкуску с белыми конфетами «Рафаэло» - подарком бизнесменши. Раскусывала конфету, смотрела на оставшуюся часть, делала звучный глоток, и после отправляла в себя остаток. Родственницы грызли сушки и судачили между собой о термосе с бульончиком. Майорша покинула нас еще в лагере. 
- Торопитесь? – Начальница откусила конфету, и посмотрела на остаток. – А то я бы тебе, журналист, про жизнь свою рассказала. Фотографии бы показала… - голос ее нежно дрогнул, быть может, от сладкого. – Я сама ростовская, из военной семьи, и сын у меня военный, летчик, а я в милицию пошла. Ну, какая из меня милиция! Так, больше бумажки перебирала. А муж мой был настоящий мент. Боевой. Бандитов вооруженных задерживал. Женщину-заложницу спас. А в 94-м, когда началась чеченская, послали их туда, и под Новый год попал он в мясорубку в Грозном. Снайпер в спину смертельно ранил. Неделю Володя мой полежал без сознания и умер. А я из Ростова сюда перебралась, сынок в Новочеркасске, я тут, ну открылась вакансия, предложили поработать, думала: не смогу, не мое это, женщин охранять. Стыдно как-то. Мучают наших женщин мужики, портят. А потом поняла: если женщина решилась в говне тонуть, ее уже не спасешь. Любого мужика превзойдет. За десять лет на всякое насмотрелась, вот - до самой главной доросла. Разный тут народ, мужички, пацанки, тьфу. Все лживые, изворотливые, за год жизни – десять отдаю. Свихнуться можно, сколько здесь гадости. 
- Наверное, с кем-то у вас здесь теплые отношения? – я глядел на легкую шерстку над чуть оттопыренной губой. 
- Сук полно, одни суки! Но есть милые… Не поверишь, тут я таких встречала, что подругами моими стали. До сих пор связь держим. Редко… - Она вздохнула. – Редко, но… – Повернулась к бизнесменще и подмигнула длинным глазом. – Счастливого пути, да? До встречи, да, Лен? – И пихнула в бок по-свойски. 
Рыбы в аквариуме одновременно дернулись. 
На этот раз родственницы взяли меня к себе в мерс. 
- Нормальная тетя Зоя, - сказала женщина, крутя руль. – Справедливая. 
Возникла странная пауза. 
- Вы здесь раньше были? – спросил я. 
Снова затянулась тишина. 
- Ага. Молодец. Догадливый. – Пауза. – Пирамида была одна. Я там не рулила, так, помогала немножко… - Пауза. - Три года дали. Только это между нами. Можно на ты? Ты молчишь в основном. Вчера наезжал, но по малолетству не такое бывает. Я же вижу глаза: честный. 
- Он и девочке каждой в глаза заглянул. – Оторвалась старая леди от термоса. 
- Мать меня грела, все бросили, она тянула… 
- Три года отсидели? – Спросил я. 
- Полтора. 
- Беременность? 
- Не везет ей с этим делом… 
- Мам, не начинай! Извини нас, Сереж, за откровения. Да нет, по УДО я вышла. Вот теперь мать болеет, подорвалась, с желудком плохо. 
- Да говори уж всю правду: схоронишь скоро мать! 
- Прекрати! И зачем ему твоя правда? 
Они начали браниться вволю, зеленый городок мелькал за окном, а я думал, что скоро осень: осень – это тюрьма, а зима подобна расстрелу, а весна – свобода, а лето – воскресение, и в следующий раз, когда позовут на телевидение, надо хорошо подумать прежде чем что-нибудь говорить. 

 

Рекомендовать