Сергей Шаргунов
сайт писателя

Книга без фотографий

Скачать текст в формате PDFСкачать текст в формате PDF

Тайный альбом

Фотографии не оставляют человека. Всю жизнь и после смерти. Кладбище — фотоальбом. Множество лиц, как правило, торжественных и приветливых. Едва ли в момент, когда срабатывала вспышка, люди думали о том, куда пойдут их снимки. А эти улыбки! Фамилия, годы жизни и спокойное, верящее в бессмертие лицо. Вокруг жужжание мух, растения, другие лица, тоже не знающие, что они — маски, за которыми бесчинствует распад.

Как-то, идя по широкому московскому кладбищу, я встретил соседа по лестничной площадке. Почувствовав на себе взгляд, повернул голову влево и столкнулся глаза в глаза с Иваном Фроловичем Соковым из 110-й квартиры. Праздничный, в генеральской форме. Фотография красовалась на черном, отполированном мраморе: солнце отражалось, слепя. «Вот мы и встретились опять, — подумал я, — Случайная встреча — все равно, что в толпе, где-нибудь в метро...»

Но и до рождения нас фотографируют.

Вспоминаю: Аня пришла от врачей с большим пластиковым листом, на котором замерли диковинные светотени.

— Это он! — воскликнула она.

Это был наш сын, внутриутробный плод, будущий Ванечка.

Жизнь моя начиналась, когда фотография ценилась высоко. Отдельные чародеи-любители в комнатах без света проявляли пленку, что вызывало у детей зависть и благоговение. Первые лет семь жизни я снят только черно-белым. Зато потом шли уже цветные фото, хотя и бумажные. После двадцати пяти — почти все электронные, в изрядном количестве.

Я верю в тайну фотографии, еще не разгаданную.

Космические снимки позволяют видеть внутренние слои земли. По фотографии человека можно определить его недуг. Над фотографиями колдуют: привораживают и наводят порчу. Едва ли с частым успехом, но есть злая забава, укорененная в народе: поганить вражью фотку. Теперь, вероятно, это колдовство облегчают возможности фотошопа.

Одна тетка, в сельмаге торгующая, простодушно поделилась:

— У меня моих карточек целая куча. В ночь на воскресенье сяду у плиты, разглаживаю их, все глажу и глажу, и в огонь бросаю. А чтоб молодеть! Чтоб морщинки мои уходили... — Она кокетливо засмеялась.

Фотографий нынче лавина, как и видеороликов, мир ими заполнен, мир помешан на съемке. Но одновременно тревожиться о снимках старомодно. Они слишком легко возникают и утратили цену. Пожалуй, фотографии остались в двадцатом веке, и все больше становятся мусором...

Фотографий у меня мало. Не собираю и не храню. А это и неважно. То и дело я возвращаюсь к событиям и людям, фотографически отпечатавшимся в мозгу. И книга эта, наверное, еще продолжится.

Иногда мне кажется, что все мои фотографии, утраченные, отсутствующие и несбывшиеся, где-то хранятся. Когда-нибудь их предъявят.

Может быть, когда выхода уже не будет (на ближайшей войне или в старческой постели), я увижу этот альбом своей жизни, торопливо и безжалостно пролистываемый.

И вот тогда пойму какую-то главную тайну, изумленно ахну и облегченно ослепну в смерть.

К оглавлению

Мое советское детство

Осень 93-го. Я убежал из дома на баррикады. Здесь — бедняки и не только, и единственный лозунг, который подхватывают все с готовностью: «Советский Союз!»

Я стою на площади у большого белого здания, словно бы слепленного из пара и дыма, и вокруг — в мороси и дыму — переминается Русь Уходящая. Любовь и боль доверчивых лиц, резкие взмахи рук, размытые плакатики. Горячий свет поражения исходит от красных флагов.

— Сааавейский Сааюз!.. — катится крик, волна за волной.

— Сааавейский Сааюз!.. — отчаянно и яро хрипит, поет, стенает и стонет вся площадь.

Рядом со мной старушка. Ветхая и зябкая, она не скандирует, а протяжно скулит имя своей Родины...

С далекого балкона нам обещают скорый приход сюда — в туман и дым — верных присяге воинских частей...

В детстве я не любил Советский Союз, не мог любить, так был воспитан.

Но в тринадцать лет, когда Союз уже погиб, я, следуя порыву, прибежал на площадь отверженных, которые, крича что есть силы, вызывали дух его...

...Читать я научился раньше, чем писать. Брал душистые книги с тканными обложками без заглавий, в домашних, доморощенных переплетах. Открывал, видел загадочно-мутные черно-белые картинки, переписывал буквы. Бывало, буква изгибалась, как огонек свечи: плохой ксерокс. Книги влекли своей запретностью. Жития святых, убитых большевиками, собранные в Америке монахиней Таисией. Так постепенно я стал читать.

Мне было четыре года, мама позвала ужинать. Папа с нашим гостем, рыжебородым дядей Сашей, шли на кухню по узкому коридору, я следом.

— Нужно будет забрать книги... — бубнил гость, и вдруг они остановились как вкопанные, потому что отец резко схватил его за локоть.

— Книги? — спросил он каменным голосом. — Какие книги?

Секунда, обмен взглядами. Дядя Саша оторвался от пола и в легком прыжке пальцами коснулся низкого коридорного потолка. И выпалил:

— Детские! — с радостью и ужасом.

Затем, в странном, бесшумном танце приближаясь к кухне, они оба вытянули правые руки с указательными пальцами, возбужденно устремленными в угол подоконника, где скромно зеленел телефонный аппарат.

На пороге кухни я забежал, просочился вперед, рискуя быть растоптанным, и мне запомнились эти пальцы, пронзившие теплый сытный воздух.

Я помню сцену так, будто наблюдал ее минуту назад. Все разыгралось стремительно, но столь ярко, что я мгновенно загорелся карнавалом.

Бросившись к телефону, я сорвал трубку и, ликуя, закричал:

— Книги! Книги! Книги!

Мама уронила сковороду, папа выдрал штепсель из розетки и отвесил обжигающий шлепок, а гость, схватив меня, заплакавшего, за локоток хищным движением, наставил светлые сухие глазищи и зашелестел с присвистом из рыжей бороды:

— Ты хочешь, чтобы папу посадили? У тебя не будет папы...

Спустя какие-то годы я узнал, что отец, будучи священником, владел подпольным маленьким типографским станком, спрятанным в избе под Рязанью. Там несколько посвященных, включая гостя, печатали книги: молитвенники и жития святых (в основном — новомучеников, включая последнюю царскую семью) по образцам, присланным из города Джорданвиль, штат Нью-Йорк.

И дальше эти миссионерские книги путешествовали по России. Случись утечка, я стал бы сыном узника. Телефон — главное орудие прослушки, считали подпольщики. Он живой. Он слушает даже с трубкой, положенной на рычаг. «Книга, книги» — были те ключевые сладкие и колючие слова, которые говорить не следовало.

Мне было пять, когда в Киеве арестовали мужа знакомой нашей семьи Ирины. Она приходила к нам с дочкой Ксенией. Серенькая, пугливая, зашуганная девочка с большими серьезными глазами. Ее папу посадили за книгу. Он барабанил на печатной машинке, и якобы в прослушиваемую через телефон квартиру пришли с обыском на этот звон клавиш.

В шесть лет я тоже принялся за книгу. Не потому что хотел отправиться за решетку, просто запретность манила. Я нарисовал разных священников, и монахов, и архиереев, пострадавших за времена советской власти. Эту книгу с неумелыми детскими каракулями и бородатыми лицами в колпаках клобуков у меня изъяли родители. Я длинную тетрадь не хотел им отдавать, прятал в пододеяльник, но они ее нашли и унесли. С кухни долетел запах жженой бумаги. Они опасались.

Но я продолжал рисовать и писать протестные памфлеты и запретные жития. А однажды, заигравшись в страх, решил уничтожить горку только что нарисованного и исписанного — это была репетиция на случай, если в квартиру начнет ломиться обыск. Я придумал — не жечь, а затопить листы. Сгреб их и уложил в игрушечную ванночку, туда же зачем-то поместил свою фотографию из времени, которого я не помню: грудного и блаженного меня окунает в купель блаженный и седовласый отец Николай Ситников. Я почему-то подумал, что этот снимок тоже улика. Сложив листы и снимок, я залил их водой, краска расплылась, и вскоре запретное стало цветной бумажной кашей. Родители заметили пропажу фотографии, но что с ней стало, я им не признался.

А потом, словно в остросюжетном «Кортике» Рыбакова (я исполнял роль мальчика-бяки, сына контрреволюционного попа), к нам в квартиру вселились останки последней царской фамилии. Расстрелянных отрыл среди уральских болот один литератор и часть схоронил у священника.

Пуговицы, ткани, брошь, черепа и кости — все это впитывали детские глаза, но детские уста были на замке. Мир еще ничего не знал об этой находке. Не знал СССР. Москва. Фрунзенская набережная. Двор. Не знал сосед Ванька.

Вот так я провел свое советское детство — в одной квартире с царской семьей.

(Парадокс: моя бабушка Валерия, мамина мама, училась в Екатеринбурге в одном классе гимназии с дочкой Юровского, расстрелявшего царя).

Через год после того, как останки у нас появились, к нам (и сейчас помню, в сильный дождь) пришла Жанна, француженка-дипломат, розовое простое крестьянское лицо. Католичка, она обожала православие. Иностранцам нельзя было покидать Москву, но она, повязав платочек, выезжала поутру на электричке в Загорск, стояла всю литургию в Троицкой Лавре и возвращалась обратно. Может быть, чекисты снисходительно относились к набожной иностранке.

Она подарила мне кулек леденцов, от чая отказалась, и направилась прямиком в кабинет к отцу. И они завозились там. Послышалось как бы стрекотание безумного кузнечика. Не вытерпев, я приоткрыл дверь и вошел на цыпочках. Жанна все время меняла позы. Она вертелась вокруг стола. Один глаз ее был зажмурен, а у другого глаза она держала большой черный фотоаппарат, выплевывавший со стрекотом голубоватые вспышки. Стол был накрыт красной пасхальной скатертью, поверх которой на ровном расстоянии друг от друга лежали кости и черепа, мне уже знакомые.

Я приблизился. Отец почему-то в черном подряснике стоял у иконостаса над выдвинутым ящичком, где ждали свой черед быть выложенными на стол горка медных пуговиц, крупная, в камешках брошь, два серебряных браслета, и зеленоватые лоскуты.

Увидев меня, он беззвучно замахал рукой, прогоняя. Рукав его подрясника развевался, как крыло.

В то же время мой дядя делал карьеру в системе. Дядя приезжал к нам раз в полгода из Свердловска, где он работал в обкоме.

Дядя был эталонным советским человеком. Гагарин-стайл. Загляденье. Подтянутый, бодрый, приветливый, с лицом, всегда готовым к улыбке. Улыбка мужественная и широкая. На голове темный чуб, на щеках ямочки, в глазах шампанский блеск. У него был красивый, оптимистичный голос. Дядя Гена помнил наизусть всю советскую эстраду, и мог удачно ее напевать. Когда он приезжал, то распространял запах одеколона, они с отцом пропускали несколько рюмашек, дядя облачался в махровый красный халат, затемно вставал, делал полчаса гимнастику, брился и фыркал под водой и уходил в костюме, собранный и элегантный, на весь день по чиновным делам.

Но как-то он приехал без улыбок. Сбросил пальто на диван в прихожей. Тапки не надел, прошлепал в носках. Сел на кухне бочком, зажатый. Даже мне не привез гостинца, а раньше дарил весомую кедровую шишку с вкусными орешками.

— Брат, ты меня убил... — Голос дяди дрогнул, и стал пугающе нежным. — Ты сломал мой карьерный рост. Я не мог об этом говорить по телефону. Теперь победил Стручков. А у меня все шло, как по маслу. Ельцин меня вызвал. Говорит: «Это твой брат священник? Это как так? Как?» И ногами на меня затопал.

Дядя схватил рюмку, повертел, глянул внутрь, нервно спросил, словно о самом главном:

— Чего не разливаешь? — Кто такой Ельцин? — спросил папа.

— Мой начальник, ты забыл? — Дядя шумно втянул воздух, откупорил бутылку, наполнил рюмку. — Тебе моя жизнь по барабану? Он, знаешь, скольких живьем ел? Воропаев у нас был. Птухина до инфаркта допилил. Ельцин — это глыба! О нем ты еще услышишь! Он не посмотрит... Ты ему палец в рот... Он Козлова Петра Никаноровича в день рождения заколол. Поздравил увольнением, а, каково? — Не договорив, дядя с решимостью суицидника опрокинул рюмку полностью в себя, тотчас вскочил, и заходил по кухне.

Заговорила мама, рассудительно:

— Геннадий, садитесь, ну что вы так переживаете. А вам не кажется, что все это как-то несерьезно в масштабе жизни: Козлов, Птухин, кого вы еще называли? Сучков, да? Елькин...

— Не Елькин, а Ельцин! Не Сучков, а Стручков! — Дядя топнул носком по линолеуму. — Это аппарат! Это власть! Это судьба ваша и моя, и всех! Зачем ты попом стал? Ни себе, ни людям... И сам сохнешь, и родне жизни нет!

Потом я сидел в другой комнате и слышал доносившиеся раскаты кухонной разборки.

Итак, я с самых ранних лет знал, что мало с кем можно говорить откровенно.

Был такой священник, которого мои родители подозревали в том, что он агент КГБ. И говорили: «Прости, Господи, если мы зря грешим на невинного человека!». Он с настойчивой частотой приходил к папе, и когда он приходил, мне говорили «цыц!». Его звали отец Терентий. Он источал аромат ладана. Я брал у него благословение, вдыхал душистое тепло мягких рук, но лишнего с ним ни гу-гу. Был он с длинными черно-седыми волосами и лисьим выражением лица. Все время кротко опускал веки. И еще у него был хронический насморк. Он утирался платком. От этого насморка у него был загнанно-мокрый голос.

— Отец Терентий, — говорила ему мама, провожая, — почему вы приходите больным? У нас маленький ребенок.

И в этих ее словах звучал намек на другое — с чистой ли совестью ходите вы к нам, дорогой отец Терентий?

Я слышал разговоры взрослых про заграницу. Но в своих мечтах я никогда не бывал за границей, все месил и пылил тута. Я дорожил нашей квартирой в огромном доме со шпилем и деревянным домом на даче. Я хотел рыть окопы, ползти в траншеях, хорониться с ружьем за елью, кусая ветку и чувствуя на зубах кисло-вяжущий вечнозеленый сок. Глина и пыль дорог — такой была «визитка» желанной войны. Я был почвенник и пыльник... Да, я часами скакал на диване, поднимая столбцы пыли, как будто еду на телеге, окруженный полками, и мы продвигаемся по стране. Выстрелы, бронетехника, стрекот, белые вспышки на ночном небосклоне, раненые, но не смертельно, друзья, и какая-то русая девочка-погодок прижалась головой к командирскому сердцу. Нам по шесть лет. Крестовый поход детей. И сердца у нас работают четко, как моторчики: тук-туктук. И белая вспышка нас связала.

Взятие Москвы. Ветер и победа. Размашистые дни. По чертежам заново отстраиваем храм Христа Спасителя. Снаряжаем экспедицию за вывезенным в эмиграцию спасенным алтарем, снимаем сохранившиеся барельефы с Донского собора. Мой папа служит молебен на Москве-реке, кропит святой водицей тяжелые сальные городские воды, и начинается возведение огромного храма. И в то же время специальные службы приступают к очистке этой грязной реки, чтобы она воскресла, повеселела и в ней можно было спокойно купаться, как в старину.

Так я мечтал.

Теперь фантазирую иначе. Я был бы совпис. Нет, слушайте: предположим, я совпис. Советский писатель. И что? А другие? Колхозник? Рабочий? Шахтер? Ученый? Военный? Учитель? Врач? Думаю, бывает, что каждый переносится в то время и себя воображает там.

Я враждовал с Советским Союзом все детство, не вступив в октябрята — первым за всю историю школы. И в пионеры тоже не вступил.

И все же мне жаль Родины моего детства. Я вспоминаю ощущение подлинности: зима — зима, осень — осень, лето — лето. Вспоминаю кругом атмосферу большой деревни, где скандал между незнакомцами всегда как домашний, распевность женских голосов, хрипотца мужских, и голоса звучат так беспечно и умиротворенно, что даже от ребенка это не скроется.

Осенью 93-го, хотя уже было поздно, подростком я возвращал долг Советскому Союзу. Убежал из дома, бросился на площадь.

Собравшиеся там были сырые, пар мешался с дымом. Сквозь серую пелену изредка сверкали костры, так, будто солнце жалобно просится из трясины.

На следующий день появилась газетная фотография той площади — последний митинг перед тем, как белое здание обнесут колючей проволокой. Фотография сделана с балкона. Удачная фотография, хотя черно-белая. Запрокинутые лица, сжатые кулаки, поднятые флаги... Народ кричит: «Советский Союз!»

Там, где я встал, обильный дым стелился, скрывая полсотни голов, поэтому на фотографии я не виден.

К оглавлению

Как я был алтарником

Язастал не только антисоветское подполье. Я застал Красную Церковь — весомую часть Советской Империи.

В четыре года на пасхальной неделе я первый раз оказался в алтаре. В храме Всех Скорбящих Радости, похожем на каменный кулич, большом и гулком, с круглым куполом и мраморными драматичными ангелочками внутри на стенах.

Через годы я восстановлю для себя картину.

Настоятелем был актер (по образованию и призванию) архиепископ Киприан. Седой, невысокий, плотный дядька Черномор. Он любил театр, ресторан и баню. Киприан был советский и светский, хотя, говорят, горячо верующий. Очаровательный тип напористого курортника. Он выходил на амвон и обличал нейтронную бомбу, которая убивает людей, но оставляет вещи. Это символ Запада. (Он даже ездил агитировать за «красных» в гости к священнику Меню и академику Шафаревичу.) На Новый год он призывал не соблюдать рождественский пост: «Пейте сладко, кушайте колбаску!» Еще он говорил о рае: «У нас есть, куда пойти человеку. Райсовет! Райком! Райсобес!» Его не смущала концовка последнего слова. Папе он рассказывал про то, как пел Ворошилов на банкете в Кремле. Подошел и басом наизусть затянул сложный тропарь перенесению мощей святителя Николая. А моя мама помнила Киприана молодым и угольно черным. Она жила девочкой рядом и заходила сюда. «На колени! Сталин болен!» — и люди валились на каменные плиты этого большого храма. Каменные плиты, местами покрытые узорчатым железом.

Однажды Киприан подвозил нас до дома на своей «волге».

— Муж тебе в театр ходить разрешает? А в кино? — спрашивал он у мамы.

Меня спросил, когда доехали: — Папа строгий? — Добрый, — пискнул я к удовольствию родителей. — Телевизор дает смотреть? — Да, — наврал я, хотя телевизор отсутствовал. И вот, в свои четыре, в год смены Андропова на Черненко, на светлой седмице я первый раз вошел в алтарь.

Стихаря, то есть облачения, для такого маленького служки не было, и я остался в рубашке и штанах с подтяжками. Архиерей обнял мою голову, наклонившись с оханьем: пена бороды, красногубый, роскошная золотая шапка с вставленными эмалевыми иконками. Расцеловав в щечки («Христос воскресе! Что надо отвечать? Не забыл? Герой!») и усадив на железный стул, поставил мне на коленки окованное старинное Евангелие. Оно было размером с мое туловище.

Потом встал рядом, согнулся, обняв за шею (рукав облачения был ласково-гладким), и просипел:

— Смотри, милый, сейчас рыбка выплывет!

Старая монахиня в черном, с большим стальным фотоаппаратом произвела еле слышный щелчок.

Я навсегда запомнил, что Киприан сказал вместо птичка — рыбка. Возможно, потому что мы находились в алтаре, а рыба — древний символ Церкви.

В отличие от папы, сосредоточенного, серьезного, отрицавшего советскую власть, остальные в алтаре выглядели раскованно. Там был дьякон Геннадий, гулкий весельчак, щекастый, в круглых маленьких очках. Сознательно безбородый («Ангелы же без бороды»). «И тросом был поднят на небо», — при мне прочитал он протяжно на весь храм, перепутав какое-то церковнославянское слово, и после хохотал над своей ошибкой, трясясь щеками и оглаживая живот под атласной тканью, и все спрашивал сам себя: «На лифте что ли?»

В наступившие следом годы свободы его изобьют в электричке и вышибут глаз вместе со стеклышком очков...

В алтаре была та самая старуха в черном одеянии, Мария, по-доброму меня распекавшая и поившая кагором с кипятком из серебряной чашечки — напиток был того же цвета, что и обложка книжки Маяковского «У меня растут года», которую она подарила мне в честь первого мая.

— Матушка Мария, а где моя фотография? — спросил я.

— Какая фотография?

— Ну, та! С Владыкой! Где я первый раз у вас!

— Тише, тише, не шуми, громче хора орешь... В доме моем карточка. В надежном месте. Я альбом важный составляю. Владыка благословил. Всех, кто служит у нас, подшиваю: и старого, и малого...

Под конец жизни ее лишат квартиры аферисты...

С ужасом думаю: а вдруг не приютил ее ни один монастырь? Где доживала она свои дни? А что с альбомом? Выбросили на помойку?

Еще был в алтаре протоиерей Борис, будущий настоятель. Любитель борща, пирожков с потрохами (их отлично пекла его матушка). Мясистое лицо пирата с косым шрамом, поросшее жесткой шерстью. Он прикрикивал на алтарников: «У семи нянек дитя без глазу!» Он подражал архиерею в театральности. Молился, бормоча и всхлипывая, закатывая глаза к семисвечнику: руки воздеты и распахнуты ладони. Колыхалась за его спиной пурпурная завеса. Я следил, затаив дыхание.

В 91-м отец Борис поддержит ГКЧП, и когда танки покинут Москву, сразу постареет, станет сонлив и безразличен ко всему...

За порогом алтаря был еще староста, мирское лицо, назначенное властями («кагэбэшник», — шептались родители), благообразный шотландский граф с голым черепом, молчаливый и печальный, но мне он каждый раз дарил карамельку и подмигивал задорно.

А Владыка Киприан здесь и умер, в этом красивом просторном храме, на антресолях, куда вели долгие каменные ступеньки, мартовским утром, незадолго до перестройки. Остановилось сердце. Среди старушек мелькнула легенда, что он споткнулся на ступенях и покатился, но было не так, конечно.

В перестройку церквям разрешили звонить в колокола. Колокола еще не повесили. Регентша левого хора, рыжая востроносая тетя, захватила меня с собой — под небеса, на разведку. Путь почему-то был дико сложен. Полчаса мы карабкались ржавыми лесенками, чихали среди желтых груд сталинских газет, задыхались в узких и бесконечных лазах, и все же достигли голой площадки, перламутрово-скользкой от птичьего помета. Я стоял на итоговой лесенке, высунув голову из люка. Женщина, отважно выскочив, закружилась на одной ноге и чуть не улетела вниз, но я спасительно схватил ее за другую ногу, и серая юбка накрыла мою голову, как шатер.

Я любил этот торжественный огромный храм, я там почти не скучал, хотя и был невольником отца. Дома я продолжал службу, только играл уже в священника. Возглашал молитвы, размахивал часами на цепочке, как кадилом, потрясал маминым платком над жестянкой с иголками, словно платом над чашей...

И вот раз вечерком, наигравшись в папу, который на работе, я заглянул в ванную, где гремел слесарь.

— В попа играешь! — Сказал он устало и раздраженно, заставив меня остолбенеть. — Ладно, не мухлюй. У меня ушки на макушке. Запомни мои слова: не верь этому делу! Я тоже раньше в церковь ходил, мать моя больно божественная была. Потом передачу послушал, присмотрелся, что за люди там, старые и глупые, да те, кто с них деньги тянет, и до свидания. Спасибо, наелся! — ребром почернелой ладони он провел возле горла.

Ни жив ни мертв, я покинул ванную, и молча сидел в комнате, вслушиваясь, когда же он уйдет.

В девять лет меня наконец-то нарядили в стихарь, сшитый специально монахиней Марией, белый, пронизанный золотыми нитками, с золотистыми шариками пуговиц по бокам, длинный, ботинки не видны.

Я стал выходить с большой свечой к народу во время чтения Евангелия. Помню, как стоял первый раз, и свеча, тяжелая, шаталась, воск заливал руки, точно кошка царапает, но надо было терпеть. Зато потом приятно отколупывать застывшую холодную чешую. В те же девять я впервые читал на весь храм молитву — к Причащению. Захлебывался, тонул, выныривал, мой голос звенел у меня в ушах — плаксиво и противно, и вертелась между славянских строк одна мысль: а если собьюсь и замолчу, а если брошу, если захлопну сейчас молитвослов, выбегу прочь в шум машин — что тогда?..

Накануне краха СССР папе дали беленький храм по соседству, мне было одиннадцать. Внутри находились швейные цеха, стояли станки в два этажа, работники не хотели уходить и скандалили с теснившей их общиной — правильно почуяв, что больше реальности не нужны. Помню первый молебен в храме. Толпа молилась среди руин, свечи крепили между кирпичами. Маленькая часть храма была отгорожена фанерой, и оттуда вопреки звонам кадила звонил телефон, вопреки хору доносился злой женский голос: «Алло! Громче, Оль! А то галдят!» — и вопреки ладану сочился табачный дым, но дни конторы с длинным трудным названием были кончены.

Церковь восстанавливалась быстро. За советским слоем, как будто вслед заклинанию, открылся досоветский. На своде вылезла фреска: чудо на Тивериадском озере, реализм конца девятнадцатого века: много сини, мускулистые тела, подводная стайка рыб, кораблик. Во дворе, где меняли трубы, обнаружилось кладбище, и картонная коробка, полная темных костей, долго хранилась от непогоды под грузовиком за храмом, после с панихидой их зарыли, я разжигал уголь для кадила и обжег палец так, что ноготь почернел и слез. В самом храме завелся неуловимый сверчок — хулиган, любивший отвечать возгласам священника на опережение, быстрее, чем хор. Дорога на колокольню оказалась несложной — прямой. Колокола поднимали целый день. На следующее утро затемно я ударил железом о железо и неистовствовал, грохоча, а гражданин из дома поблизости, в ужасе проснувшийся в новом мире, ворвался в храм, умоляя дать ему поспать.

Сын настоятеля, я начинал алтарничать, уже догадываясь, что все, кто рядом — мальчишки и мужчины — обречены по законам этой проточной жизни, по правилам любого человеческого сообщества рано или поздно исчезнуть. Мальчики вырастут и пошлют своих набожных матерей, кто-то оскорбится на что-нибудь и сорвет стихарь, кто-то пострижется в монахи или станет священником и уедет на другой приход. Кто-то умрет, как один светлый человек, синеглазый, чернобородый, тонкоголосый, очень любивший Божью Матерь. Он годами оборонялся от наркотиков, но завернула в гости подружка из прошлого, сорвался и вскоре погиб...

К двенадцати мне стало скучно в храме, но я был послушным сыном. Я все мечтал о приключении: пожар или нападут на храм сатанисты-головорезы — выступлю героем и всех избавлю, и восхищенно зарозовеет девочка Тоня из многодетной семьи. Миниатюрная, нежная, шелковая, она стоит со своей очкастой мамой и восьмью родными и приемными братиками и сестрами на переднем крае народа: я подсматриваю за ней сквозь щели алтарной двери и кручу комок воска между пальцев.

Как-то осенью в 92-м году, когда я приехал с папой на вечернюю службу как всегда заранее, мне выпало приключение.

Людей было мало, десяток, папа скрылся в алтаре, я замешкался и вдруг повернулся на стремительный шум. Из дальнего предела пробежал человек, прижимая к груди квадратный предмет. Икона! Он рванул железную дверь. «Господи!» — выдохнула прислужница от подсвечника, блаженная тетеря. В два прыжка я достиг дверей и выскочил за ним.

Я не чувствовал холода в своей безрукавке, нацеленный вперед на синюю куртку. Он перебежал Большую Ордынку. Дети бегают легко, я почти догнал его. Он глянул через плечо и тотчас пошел широким шагом. Я на мгновение тоже притормозил, но затем побежал еще скорее, хотя увидел себя со стороны: маленького и беззащитного.

Он стоял возле каменных белых ворот Марфомариинской обители. Руки на груди. Я остановился в пяти шагах со сжатыми кулаками и выпрыгивающим сердцем.

Он тихо позвал:

— Ну, щенок! Иди сюда! — Отдайте икону! — закричал я на «вы». Он быстро закрутил головой, окидывая улицу.

Подмога за мной не спешила. Вечерне-осенние прохожие были никчемны. У него торчала борода, похожая на топор. Может быть, отпущенная специально, чтобы не вызывать подозрений в храмах.

— Какую икону? — Сказал он еще тише.

— Нашу! — Я сделал шаг и добавил с сомнением. — Она у вас под курткой.

— Спокойной ночи, малыши! — Сказал он раздельно.

Резко дернулся, с неожиданной прытью понесся дальше, опять перебежал улицу и растворился.

Я перебежал за ним — и пошел обратно. Звонил колокол. При входе в храм было много людей, они текли, приветствовали меня умиленно, не ведая о происшествии, я кивал им и почему-то не сразу решился войти внутрь, как будто во мне сейчас опознают вора.

Там же в храме однажды я видел, что еще бывает с иконой. Святитель Николай покрылся влагой, и отец служил молебен. Я стоял боком к иконе, держал перед отцом книгу, тот, дочитав разворот, перелистывал страницу. А я косился на загадочный, желто-коричневый, густой, как слиток меда, образ, по которому тянулись новорожденные сверкающие полосы. После вслед за остальными целовал, вдыхая глубоко сладкий мягкий запах. Целуя, подумал: «Почему, почему же я равнодушен?»

На том молебне нас фотографировали у иконы, но больше, понятно, саму икону, и, говорят, одна фотография тоже замироточила.

Меня возили в самые разнообразные святые места, монастыри, показывали нетленные мощи и плачущие лики, я знал знаменитых старцев, проповедников, с головой окунался в обжигающие студеные источники, но оставался безучастен.

Был везде, разве что не был на Пасху в иерусалимском Храме Гроба Господня, где, как считается, небесный огонь ниспадает и божественные молнии мешаются с бликами фотоаппаратов...

Были ли озарения, касания благодати?

Было иное. Летним душным днем прислуживал всю литургию, и уже на молебне, при последних его звуках зарябило в глазах. В полной темноте вместе со всеми подошел к аналою с иконой праздника, приложился лбом со стуком и, интуитивно узнав в толпе добрую женщину-звонаря, прошелестел: «Я умираю...» — и упал на нее.

Или — спозаранку на морозце колол лед возле паперти, красное солнце обжигало недоспавшие глаза, в тепле алтаря встал на колени, распластался, нагнул голову и среди терпкого дыма ладана не заметил, как заснул.

Было еще и вот что: прощальный крестный ход. Семнадцатилетний, на Пасху, я шел впереди процессии с деревянной палкой, увенчанной фонарем о четырех цветных стеклах, внутри которого бился на фитиле огонек. Накануне школьного выпускного. Давно уже я отлынивал от церкви, но в эту ночь оделся в ярко-желтый конфетный стихарь и пошел — ради праздника и чтобы доставить папе радость.

Я держал фонарь ровно и твердо, как профи, и негромко подпевал молитвенной песне, знакомой с детства. Следом двигались священники в увесистых красных облачениях и с красными свечами. Летели фотовспышки. Теплый ветерок приносил девичье пение хористок и гудение множества людей, которые (я видел это и не видя) брели косолапо, потому что то и дело зажигали друг у друга свечи, каждый за время хода обязательно потеряет огонек и обязательно снова вернет, так по нескольку раз. А мой огонь был защищен стеклами. Я медленно, уверенно шел, подпевая, мысли были далеко...

Впереди была юность, так не похожая на детство. Я скосил глаз на яркое пятно. Щиток рекламы за оградой: «Ночь твоя! Добавь огня!» «Похристосуюсь пару раз, потом выйду и покурю», — подумал с глухим самодовольством подростка и подтянул чуть громче: «Ангелы поют на небеси...», и неожиданно где-то внутри кольнуло.

И навсегда запомнилась эта весенняя ночь за пять минут до Пасхи, я орал «Воистину воскресе!» и пел громко, и пылали щеки, и христосовался с каждым.

И никуда не вышел за всю службу, как будто притянуло к оголенному проводу.

Но потом все равно была юность, не похожая на детство.

К оглавлению

Школы

Яучился в трех школах — блатной, церковной и простой. Первая моя школа была английская спец. у Парка Культуры. Хорошо прошел собеседование.

Через много лет после детства я пришел в гости к однокласснице Лоле, теперь балерине Большого театра, и она поставила видеокассету. Там записан первый день нашего первого класса. Оператор советского телевидения отснял для Лолиного крутого отца.

Интересно, что именно в Лолу был я влюблен без ума в том первом классе. Мгновенно в нее втюрился, едва она села рядом в столовой, маленькая, смуглая, с круглым глазом. «Как таких маленьких сюда пускают!» — подумал я восхищенно.

Цветная съемка. Первое сентября 87-го. Школьный двор. Советские родители сами как дети. Это такие вытянутые, разросшиеся во все стороны дети: лица наивны и светлы. Отпрыски их выглядят адекватнее, нежность лиц соответствует миниатюрности тел. В микрофон выступает директриса, бывалый взгляд, рыжие завитушки. Голос полнится одновременно властью и истерикой: «Вместе с нашей Родиной и партией школа начала перестройку! Недавно мы стали помогать детям Никарагуа!» Какой-то лысый мужчина в громоздких очках стеснительно курит в кулак.

Обнаруживаю себя — Лола жмет на паузу.

Родители не попали, а я вот — в кадре. Инопланетянин. Настороженное чуткое личико. До подбородка — багровые пышные цветы. Кажется, цветы — это продолжение меня, в них выведены проводки. Через цветы я постигаю окруживших на школьном дворе землян.

Лола снова жмет play, нас уводят от родителей...

Отлично помню, как попал к высокой комсомолке, которая, сжимая мне руку, все время на бегу повторяла:

— Не бойся меня, не бойся меня. — А я и не боюсь. Мы спешили, навстречу неслась песня «Веселый ветер», теплый ветер мазнул по волосам, и было сладкое предвосхищение, как будто за порогом школы ждет невероятное чудо. Вернее, множество чудес, одно невероятнее другого. Это было предательское упоение, казалось, родители навеки остались позади и отныне все будет по-новому.

В школе мы поднялись на два пролета, достигли просторного класса, я положил букет поверх кучи чужих цветов. Комсомолка усадила меня за последнюю парту с краю, дала пеструю тонкую книжку с надписью «Бим-бом» и пожелала скороговоркой: «Учись на радость маме, на страх врагам!» И пропала. Я открыл книжку, в ней были дед, баба и курочка Ряба. Рядом со мной посадили мальчика. Нахохленный, пухлый, розовощекий, он глухо назвался: «Глухов Артем».

Появилась Александра Гавриловна. Учительница первая моя. С первого взгляда было понятно: она сочетает доброту и строгость. Вся она состояла из торжественных клубков шерсти: большой клубок — туловище, меньше — голова, самый малый — седой клубок на голове. Позже я замечу ее ладони: болезненно-розовые, в белоснежных линиях от постоянных упражнений с мелом и тряпкой.

— Напишите все слова, какие вы знаете!

Артем писать не умел. Я исписал листок с двух сторон. Например, «старики» написал почему-то. Очевидно, вдохновили увиденные в книжке «дед да баба».

И снова кассета восполняет стертое из памяти.

— В Ливане покоя нет, — говорит Александра Гавриловна заботливо и вздыхает.

Она показывает на группку мальчишек у доски:

— Ребята, скажите, чем они от вас отличаются?

Общее молчание. — Красные галстуки! — звонкий голосок. Камера наезжает на дальний угол. — Встань, мальчик. Что ты заметил, мальчик? Стою, тревожный. — На них красные галстуки... Говорю, зная, что на мне красного галсту-

ка не будет, папа не позволит. Зачем говорю? Как шпион, с первых минут советской школы внедряюсь в систему? Или за меня говорит внезапный порыв — оттолкнуться от домашних и примкнуть ко всем? Или я просто цепко вижу и не удержался отозваться первым?

— Как тебя зовут? — Сережа. — Как твоя фамилия? — Шаргунов. Учительница слегка меняется в лице, мутнеет.

Она-то знает, кто чей ребенок. Я полюблю эту учительницу, и она меня начнет опекать, выяснив, что пишу и читаю быстрее и лучше остальных. «Золотая голова, — будет протяжно говорить Александра Гавриловна, расхаживая у доски, — Сережа, ты очень похож на Сережу Горшкова. Был у меня такой ученик, внук адмирала!»

Она пришла в школу еще в тридцатые. Помню: рассказывая о войне, уважительно, отчеркнув паузами, сказала имя: «Сталин», и послышалось эхо. Сейчас мне стыдно вспомнить, как из класса в класс, все наглее, я перечил проповедям Александры Гавриловны, а она делалась все беспомощнее: перестройка наступала.

В первом классе я еще пересказывал сюжет из хрестоматии про доброго Ленина и снегирей или про «общество чистых тарелок», затеянное Ильичем. Но в третьем классе тянул руку и, встав, издевался над песней «Дубинушка», которая неслась из включенного учительницей магнитофона, а Ленина обзывал дурными словами под смех класса, из прежних форм и платьев переодевшегося в вольные тряпки. (Кстати, по этому разнотряпью станет отчетливо видно, кто беден, а кто богат.)

В первом классе я еще был послушен. Округлым важным голосом Александра Гавриловна рассказывала нам о том, что мир поделен. Раскрыв увесистую подарочную книгу, показывала фото, на котором колосилось золото нашей пшеницы, и фото Америки, где среди смога под небоскребами сидели чернокожие бездомные. «Россия — день, Америка — ночь», — так, если кратко, учила учительница.

По утрам веселая делегация пионерок пела нам песни о революции. Их предводительница, счастливая и щекастая, возгласила заливисто: «А царь только спал на перине и ел пряники!» (царские кости в то время уже хранились дома).

Еще на урок вводили гордость школы — старшеклассника-поэта, помесь Пьеро и Дуремара. Вероятно, он шел на золотую медаль. У него был простуженный голос, вислый нос, бледное лицо. Он покачивал головой вместе с длинными локонами и гудел: «Умер Ленин, умер Ленин, умер Ленин...»

На уроках музыки почти все мальчишки омерзительно бесчинствовали, хрюкали и сползали со стульев, отчего-то чувствуя вседозволенность. Вела музыку нервная глазастая женщина с черным каре. Как тут не станешь нервной! Я почему-то жутко ее жалел, даже снилась она мне, и просыпался со слезами. На ее уроках я был всех лучше, тише и музыкальнее. Через три года она умерла. От рака горла.

Мне дедушка рассказывал, Как он в Кремле служил, Как ленинскую комнату С винтовкой сторожил...

— Беее! — подает голос отъявленный хулиган, Андрюша Другов, похожий на тупого бычка, и ответно ржет злой, похожий на разваренную сосиску Паша Екимов, сын мента.

Учительница бьет ладонью поверх рояля с яростью фанатички, оскорбленной кощунством.

Все замолкают, и несколько послушных голосов, в основном — девчоночьих, тянут дальше:

И вот на фотографии Мой дед среди солдат, Шагает вместе с Лениным С винтовкой на парад...

Я плохо справлялся на уроках физкультуры. Не умел перемахивать через козла и подтягиваться. По росту меня ставили предпоследним, был я мал. Потом вымахаю и подтягиваться научусь. Последним становился дикаренок Тигран, махонький, жилистый, в свои семь покрытый черным волосом. Он восторженно рычал и мокро скалился на девочек, бросался к ним, распахнув короткие, но цепкие объятия... В туалете я испытал шок, увидев, как он, победно скалясь, с брызгами и журчанием мочится не в унитаз, а на пол...

Наш физрук, седой и хриплый старик, все время истошно свистевший, невзлюбил меня больше всех: на физкультуре в то время я был слабейшим. Честности ради заметим, что уже в десять я вырвался в тройку лучших, хотя с физруком, сменившим помершего прежнего, тоже не ладил. Пока же, еще живой, старик после моих неудач с прыжками через козла поднялся на перемене в класс. Завидев старика, я спрятался в страхе под парту. Он спрашивал про меня. Ругался. «Зато он так хорошо читает!» — услышал я голос феи, Александры Гавриловны. Ведьмак что-то забурчал и вышел вон.

Александра Гавриловна повелевала нами спокойно и уверенно. В параллельном классе властвовала нестарая женщина, пестро накрашенная, кипящая возмущением. Нам передавали ее зверства — она орала, топала, взрывалась из-за мельчайшей провинности. Когда я пересекался с ней в коридоре, то отворачивался — люто жег ее взор, заранее негодующий. Александра Гавриловна отделывалась мягким, но серьезным внушением, брала артистизмом, могла раздавить укоризной. Да, она была артисткой. Помню, изображала утку — очень-очень похоже.

Класс, бесспорно, с самого первого дня был поделен. Лола, например, сидела на первой парте, и съемка показывает, как особенно Александра Гавриловна опекает девочку, осыпает похвалами, не выдержав магии власти. Прищурившись, у дверей стоит Лолин отец, чье азиатское прозвище сегодня известно всем, единственный из родителей допущенный к нам. Камера то и дело схватывает его сильный замерший лик.

Школьники не были равны. Лола, восточная кроха, ходила рядом с голубоглазым Сережей Соколовым. Сын дипломата, ее росточка, наглый неженка, он постоянно горбился и при этом походил на принца. Был еще богач Аркаша. Нижняя губа, отвисшая, блестела, край рта кривился. Вальяжный и гадкий, этот ротоносец в девять лет самостоятельно совершал перелеты из Москвы в Нью-Йорк. В десять принес на урок биологии порножурнал. А в первом классе Аркаша обладал бездонным запасом вкладышей.

Вкладыши — высшее развлечение, смысл школы! На уроках мы слушали о подлой Америке, чтобы на переменках, облепив подоконники, бить кулаками по цветным бумажкам из американских жвачек — кто перевернет бумажку ударом, тому она достанется. На бумажках, пахнущих сладко, иногда присыпанных душистой пудрой от недавнего чуингама, были цветные картинки и фотки.

Как-то на перемене возле туалета меня подловил Саша Малышев, которого, казалось, бледностью наградила бедность. Миловидный, самый робкий, прозрачными пальцами он перебирал картинки из северокорейского журнала: что-то лиловое цвело, и фигуристки несли алые флаги.

— Это мне мама купила журнал и нарезала. Думаешь, подойдет? — спросил, стыдясь и надеясь.

— Попробуй, — сказал я и пошел играть дальше.

Саша терся рядом с нашей азартной дракой, в сомнении мял листки, на него не обращали внимания, да и я притворялся, будто не замечаю. И вот он рванул к подоконнику, дети наклонились над протянутыми им яркими вырезками (о, миг триумфа бедняка!), но в следующее мгновение другой бедняк двоечник Андрей Другов с быстротой отличника закричал:

— Убери свои какашки!

Все засмеялись. Сашу тычками и смехом оттеснили, он рассовал суетливо бумаги по карманам и застыл, не решаясь ни уходить, ни приближаться. Весь день, каждую перемену он, закусив губу, тусовался на отшибе драки. Время от времени раздавалось: «Ты опять со своими! Не мешай играть нормально!». — «Да не... Я тоже нормально буду...» — бормотал он и бледнел совершенно.

Двоечник Андрей, впрочем, тоже оказался высмеян. «Моя мама ходить на завод. У моей мамы есть подушка», — зачитала его сочинение гогочущему классу Александра Гавриловна. Его, гениального двоечника, курчавого, лупоглазого, с круглыми ноздрями, отчислят еще во втором классе — переведут, по слухам, в школу для дефективных.

В том первом классе я нарисовал множество картинок и склеил их в длинную ленту, создав целый мультфильм. Про инопланетянина, прилетевшего в лес, потом угодившего в город. На перемене меня окружили, вертели ленту, одни пытались высмеять и готовы были рисуночки разорвать, другие озадаченно поддержали, Аркаша же, чавкая губами (в нем пробуждался коммерсант), предложил выкупить всю ленту за пять вкладышей с фотографиями американских футболистов. Но я отказался от фотографий футболистов. Я подарил эту ленту Лоле. Она смяла ее бесцеремонно и сунула в портфель, и я понял: произведению моему не жить и дня.

— У меня вши были, — поделился бедой Артем Глухов. — Ничего, керосином за два дня вывели. Бабушка говорит: это нас американцы заражают. Приезжают в школу и вшей выпускают...

В том же 87-м в школе я увидел американку. Ее засекли на перемене. То, что она американка и что в большом пакете у нее подарки, которые она должна вручить на уроке, стало всем понятно как-то само собой. Но разве можно ждать пять минут? Разве можно быть уверенным, что тебе достанется стоящий подарок? Клянчащая теснящая хватающая толпа завертелась вокруг женщины.

Уже тогда в изумлении я смотрел на это действо, где слились дети разных достатков, свирепствовали и девочки. «О! Ноу! Ноу!» — неслось из кучималы. Пакет порвался, вопль радости! Оставив миссионершу, у ее ног, царапаясь и визжа, они дрались за медвежат, голубых и коричневых. Маленькие медвежата, размером с бобы. Ценились голубые, их цвет повеселее.

Я не вступил в октябрята. Единственный в школе за всю ее историю. Такова была воля папы-священника, но и моя воля сюда была примешана.

— А почему ты не был на приеме? — одолевали меня одноклассники.

— Болел. — А где твой значок? — Потерял. К учительнице подплыла стайка девочек: — Александра Гавриловна, примите Сережу! Она им что-то внушительно и уклончиво ответствовала. Впрочем, в душе я жалел, что не был на торжественном приеме, не ездил в Горки Ленинские, не хожу на Красную площадь на парад. Но еще в шесть лет красный флажок, подаренный во дворе другом Ванькой и спрятанный дома среди игрушек, был изобличен моей крестной и со скандалом выкинут в мусоропровод.

Все же я тянулся к запретному, советскому. Но антисоветское — подпольные книжки, журналы, радиоголоса — тоже влекло. Двойственность жила во мне.

Я один-одинешенек без пионерского галстука на общем большом снимке нашего 2-го «Б» класса. Снимок прожил у меня недолго. Разглядывая, я положил его на диван, куда внезапно спружинила с пола серо-полосатая кошка Пумка и передней лапой вышибла кусок. Этот кусок я отложил, собирался вклеить, но все тянул, и он затерялся. А фотография с дырой до сих пор валяется где-то. Какой от нее толк, зверь убил и меня, и еще человек восемь, Лолу в том числе.

Осенью 91-го в осиротевшем кабинете музыки нам предстояло прибраться и подготовить «огонек». Девочки подметали и вытирали пыль, в открытое окно струился ветер.

На пианино среди нот кто-то обнаружил портреты Ильича, плакаты с пионерами и одну резкую черно-белую фотографию: Ленин, вырезанный светом из мрака, исподлобья смотрит проницательно прямо в сердце. Галстук у Ленина — черный, в белые горошины.

С облегчением и яростью мальчишки накинулись на эти бумаги! Их рвали, комкали, протыкали, тянули в стороны, осыпали друг дружку обрывками...

Я смотрел, безучастно ухмыляясь. Правда, девочки еще возражали, да и те ахали кокетливо, кажется, довольные буйством.

— А ноты-то нельзя, — промямлил Саша Малышев.

— А чо здесь понаписано, мудила? — заорал Паша Екимов, надрывая сразу всю стопку. И он принялся листать надорванное, бормоча: Елочка, Чебурашка, Веселый ветер... Гляди-ка, опять про Ленина, суку! — И, кривляясь, под общий смех, изобразил: «И вот на фотографии/мой дед среди солдат,/шагает вместе с Лениным,/и наступил в говно...» — Он с силой дернул за края и разорвал стопку пополам.

Фотографии Ленина пришлось всего хуже: ее исчеркали, приделали рога, клыки, выкололи глаза, на крутом лбу написали слово из трех букв и, наконец, жвачкой присобачили к стене. И стали плевать с расстояния в несколько шагов, соревнуясь, кто плюнет метче.

Мне стало не по себе. Жалость к умершей учительнице музыки, и эта осень, ясно, что последняя для советской страны, и разочарование от победы, которая не греет — все смешалось в терпкую горечь, нахлынуло и запершило:

— Эй вы! Погодите! Вы... Вы же! Вы были октябрятами, да? Пионерами, yes? Вы врали, а?! Отстаньте от него!

Они не слушали. Бранясь и восклицая, плевали все злей, веселей и гуще...

— Эй, ну хватит!

— Серый, ты чо, рехнулся? — отозвался бывший звеньевой белобрысый красавчик Антон Кожемяко, с храпом втянув соплю.

Что-то сломалось во мне. Я подлетел к стене, сорвал образ Ленина, гадкий, отекающий пеной, бросился в сторону и вскочил на подоконник.

— Прыгнешь? — спросил Саша Малышев, зачарованно подняв голову.

Меня схватили за ноги. Но все же я успел отпустить фотографию.

Медленно качаясь, страшный, оскверненный Ленин плыл от этой школы, и вместе с ним ветер уносил мертвую листву.

Наш класс постепенно расходился. На смену одним приходили новые. Лола в третьем ушла в балетное училище. Сашу Малышева чудовищно искусала собака, и он начал учиться экстерном. Паша Екимов ушел в спортивную школу, сейчас он мент, в отца. И только румяный Глухов Артем, с которым посадили меня первого сентября за книжками «Бим-бом», доучится до выпускного, если верить его страничке на сайте «Одноклассники». Судя по фотографии, он не сильно изменился за эти годы — такой же пухлый, розовый, нахохленный, как и в тот день, когда он еще не умел писать.

Вспоминаю девиц, симпатичных и не совсем. Была Женя Меркулова, высокая и скучная, навеки опороченная в моих глазах первым впечатлением. Первого сентября 87-го дылда встала и скорбно спросила: «Можно выйти в туалет? А нет у вас бумаги?», притом губу ее украшала лихорадка. Была еще неопрятная, боевая, но и как бы пребывающая во сне Вера Сергеева, дочь школьной уборщицы. Есть такой тип энергичных лунатиков, в глазах муть, а во рту каша. С этой Верой я какое-то время ходил, притворяясь влюбленным, но сам любил Лолу. И на других девочек не смотрел. Любил я только Лолу одну.

Расставание с блатной школой случилось после краха СССР. Я перешел в недавно открытую гимназию — родители решили: так будет лучше. Она располагалась в одном из дворов Остоженки, в подвале старинного дома. Низкие потолки, кривые полы с приколоченным линолеумом.

Я шел в гимназию дворами, между зданий сохранившейся старинной Москвы по Москве ранних 90-х.

Гимназия оказалась благостна, но безумна. Я немедленно завраждовал там со всеми — они были дети с одного прихода, а я пришлый, чужак. Плюс я посмеивался, когда звонкими голосами они отвечали у доски про Иисуса и смоковницу, как будто про Ильича и снегирей. Хотя и я отвечал в своей школьной жизни и про Ильича, и про Иисуса. Но я-то делал это спокойно, без фальшивого блеска глаз, без писклявого пафоса, так казалось мне! Каждое утро начиналось короткой молитвой. Ее читал тот школьник, на которого показывал палец священника-директора. Кончался день получасовым молебном.

Перед молебном нас и сняли. Цветная фотография, где все чем-то похожи между собой, как большая семья, очевидно, из-за старательно благоговейных лиц. А в центре — глава семьи, довольный и уверенный священник с каштановой курчавой бородой.

Фотография висела в коридоре рядом с расписанием уроков все два года, что я учился.

Этот священник был добродушен и жизнерадостен, мягок телом, голосом и взглядом. Он преподавал Закон Божий.

— Как страшно обидеть брата своего! Мы должны помнить, что Христос является нам в виде любого человека. В каждом Христос. И оскорбив другого, мы оскорбляем Христа.

На этом занятии все звонко и подобострастно отвечали. Но настала перемена, мы высыпали во двор, я отошел от гимназии, и мне отрезали путь. И начался расстрел. Безо всякого повода. Сговорились — и открыли пальбу. Они лупили меня снежками сразу все семеро. В лицо, в голову! Они орали: «Козел! Придурок! Сатана!», но боялись матерщины: дополнительная болезненная их дурь. «Я ему ледышкой в морду засветил!» — ликовал Узлов, пучеглазый и коротко стриженный. «Не выпускайте его!» — азартно выдыхал маленький чернявый Жора.

— Стойте! Вы все врали! Вы все врали! На Законе Божьем! — закричал я, с ног до головы белый.

Они заржали и усилили стрельбу.

— Я же брат ваш! Вы Христа бьете! — снежок, крепкий, как редька, вмазал мне по губам. Вероятно, им радость доставило стрелять

в свое унылое вынужденное настоящее. — Мудаки херовы! — я побежал на них с разбитыми губами, сжатыми кулаками, искаженным

лицом отморозка. Они кинулись врассыпную, счастливо хохоча.

В гимназии было несколько миловидных девочек, хотя и странных, с рыбьими холодными глазами и толстыми косами, и в косах этих, в извивах и переплетениях, читалось будущее: многочадие.

Там был отличный преподаватель английского языка, с щеткой седых усов, с лысиной, твердый и деликатный джентльмен. И была невменяемая учительница литературы и русского, желтая старуха-истеричка, одолеваемая безумными идеями, которые она с удовольствием излагала. Она говорила о лечении мочой и о том, что Богородица покровительствует Алле Пугачевой. Впрочем, четко знала свои предметы и была по-своему великолепна. Еще я помню какую-то пришлую крупную тетку с лицом в малиновых пятнах — в коридоре после уроков стала допытываться: соблюдаю ли все посты, и когда я ей бросил что-то легкомысленное, она затопала ногами, потребовала мой дневник, и написала в нем размашисто красными чернилами: «Не научен разговаривать со взрослыми!!!» Она была похожа на одинокую маньячку-домохозяйку из фильма «Мизери»! Помню в том же коридоре конопатого мальчика, который, закатив глаза и возгласив «Анахема!» (он был уверен, что «анафема» звучит именно так), раз за разом шутовски падал на линолеум.

Еще вспышка: Великий пост, мутное красное солнце, щипучий мороз, процессия гимназистов. Месим снег полкилометра. Каждое утро мы так делаем. Наконец, проступают кирпичи Зачатьевского монастыря, за стенами — обычная школа, где нас кормят. У нас своя пища: квашеная капуста и гречневая каша. Нас кормят отдельно от местных школьников после недавнего случая, когда те показывали факи из-за соседнего стола, швыряли кусками сосисок, и мы подрались с ними — стол на стол.

Позавтракав, идем к монастырскому храму — Патриарх приехал, не протолкнуться, стоим на деревянной лестнице с бомжами, нищенками и их детьми. «Из Чечни бежали, угорели мы», — громко рапортует мужчина в диком тулупе. «Серый, ты прости меня... что льдом кидался...» — шепчет Узлов и трет короткостриженую замерзшую башку. Литургия кончена, по ступенькам сходит, милостиво тонко улыбаясь, Патриарх Алексий, осеняет нас, целует Узлова в мороженый затылок, следом — сияющий архиепископ Арсений, облачения, охрана, выкатывается темным шаром Дим Димыч Васильев, глава общества «Память». О, Москва 93-го года...

Из нашей гимназии, кстати, половина стала духовными лицами. Бороды и бородки, и одеяния вижу я на сайте «Одноклассники». Две девочки попадьями стали.

Гимназия, увы, надоела мне за пару лет. И я перешел в простую школу у метро «Фрунзенская». В ней проучился большее время. Ее и считаю родной.

Вскоре после моего ухода в гимназии случился пожар: короткое замыкание. Ночью, когда никого не было. В кабинеты огонь не успел:

пожарные приехали по сигнализации. Но коридор обгорел. Пламя прогулялось по стенам и, понятное дело, слизнуло благочестивую фотографию.

Новая школа приняла меня в грубые объятия. Многие были детьми рабочих с завода «Каучук». Инстинктивно я сблизился с отъявленным бурным хулиганьем. Помню тебя, Гуличев, круглый паря, ранние усики. Чубатый боксер Бакин... Я подключил свои свирепые гены. Слился с простотой, хотя и не во всем, не во всем...

Хулиганье избивало тех, кто слабее. Я пытался соблюсти благородство, не участвовал в терроре. Однажды, идя в школу, поравнялся с мальчиком из класса младше, чьего имени я даже не знал, известна была только его кличка Даун. Длинный, согбенный, худосочный, в очках, человекнасекомое, он плелся к школе, чтобы снова слышать свою кличку и получать тумаки.

— Как они тебя обижают! — от всей затосковавшей души воскликнул я.

— А мне что, я привык... — вдруг зачастил он умным голосом. — У меня все нормально будет. Три года пройдет, и в МГУ поступлю на биолога...

Я и Пименова по кличке «пельмень» не травил (ему садист Рыков, его покровитель-мучитель, сломал на лестнице ногу, «пельмень» вылечился, кость срослась, и вернулся обратно. Рыков распоряжался «пельменем», как своей вещью. Школа, ты зона!). Однако драться было надо, постоянно доказывая себя.

Как-то несчастный бескровный паренек по фамилии Иванов почему-то сел на мое место и сбросил мои учебники. Это был вызов. Крепкий пацанчик с синими отчаянными буравчиками глаз был мною разгромлен. Я колошматил его по физиономии, до упора, до слез и соплей кровавых, до безоговорочной капитуляции. Иначе нельзя. Зато встречались чудесные святые типы. Корзинин — прекрасный тихий и скромный малый. Эх, Корзинин — грибная да ягодная душа. Федоров — роскошный багровый добряк, пил, правда, в свои пятнадцать так, что мать родную не узнавал (буквально).

Доверие злой простоты, хулиганов, я купил последовательной дерзостью. Во-первых, я бухал на уроке. Доставал из рюкзака банку пива и отхлебывал, когда математик отворачивался. Давал отхлебнуть товарищу. После уроков мы пили с ребятами вместе, почти каждый день. Курили в туалете. «Аааавтобууус... Аааптека...» — учил меня затягиваться старшеклассник по кличке Фофан. Его так прозвали за любовь давать фофаны, могучие щелбаны. Все прошли инициацию. Но я от назойливых пальцев этого Балды уклонялся. Разок он пятнадцать минут до начала урока истории скакал за мной между парт по классу и упрашивал: «Ну дай, дай! Дай врежу!» — и дышал тяжело. В стороне жалась дежурная — крупная Абузярова — с ведром и метлой. «Разберитесь уже, — недовольно говорила она. — Серег, ну уступи ты ему». Я не дался, за что был бит старшеклассниками по окончании уроков во дворе. Шапку отняли, уроды, и закинули за забор. Я ее не нашел. Что о том вспоминать... Ябедой не был я тогда, а сейчас и подавно...

Так вот, я покупал доверие хулиганов выходками. На спор закурил на уроке литературы. За первой партой. Сигарету, зажженную, бросил в пластмассовое ведро. Вспыхнул скандал. Учительница побежала за директором. (Пока она бегала, сигарету вытащила из ведра и унесла в туалет влюбленная в меня Зиночка, златоволосая и засушенная отличница.) Меня не выгнали, хотя могли. Все же я был лучшим по истории, литературе, русскому. Директор, тяжелый развалистый бородач, похожий на драматурга Островского, был ко мне благожелателен.

Раз в школе затеяли вечеринку.

Дискотека в подполе возле физкультурного зала. Крупная низкая Мила Саркисян, по кличке Жу-жу, пританцовывает. Саркисян всегда рядом, как «мамка»-сутенерша, с распутной красоткой Олесей, которой хулиганы, подобравшись сзади, тыкают пальцами под мини-юбку. Олеся визжит, отпрыгивает грациозно, она стройна, обладает манкой южной красотой. Мрак и вспышки, запиваю водку вином. Пляшем с Яной Савельевой, востроносой, симпотной. На ней футболка с американским флагом, пока везде торжествует стиль колонии. В динамиках поет Таня Буланова: «Ясный мой свет, ты напиши мне...» Поют «Иванушки»: «Да и на небе тучи, тучи, как люди...». Бодрый песенный озноб 90-х. С парочкой пьяных хулиганов, на них опираясь, выхожу из мглы танцпола, берем свои куртки в кабинете химии, идем на снежную улицу. Падаем об лед. В палатке покупаем бутыль водки 0,7. «Теперь ты стал настоящим пацаном!» — прижимается Гуличев. «Погоди! Не спеши! Бухло не урони!» — догоняет Бакин. Дальнейшее — вспышки. Класс, разоренная снедь на сдвинутых партах. «Не пей, хорэ, братан», — говорит Леша Кобышев, серьезный и надежный парень, один из лучших в классе. Он пожирает бутерброд и смотрит тревожно. Запрокинув голову, лью бутылку в себя — бульбуль-буль — и не чувствую вкус водки. Забытье. Вспышка. Тьма. Поет Таня Буланова. «Ясный мой свет...» Опять? Чьи-то губы. Поцелуй. Глажу длинные волосы. Олеся? Яна? Зиночка? Таня Буланова? Вспышка. Раковина. Холодная вода заливает лицо. Вспышка. Холодно. Очень холодно. Стою под метелью, в одном свитере, это ясно, ведь холодно же ужасно, и качаюсь. «Сережа! Сережа! Как меня зовут?!» — разглядываю сквозь помрачение. «Ты Лена, — едва выговариваю, — Лена Гапоненко». Вспышка. Меня несут домой. На руках. Мимо красной буквы М. Мимо метро. Комсомольский проспект перебегаем. Перебегают. «Не урони!» — орет один. «Ты чо, машин боишься?» — глупо спрашивает его другой. Провал.

После восьмого класса львиная доля хулиганья совершила исход из школы.

Как сейчас помню: весна, захожу в школу, навстречу семенит учитель алгебры и геометрии Михаил Николаевич — махонький интеллигент, прокуренный насквозь.

— Есть разговор, — останавливает, держит за руку. — Смотрите, столько ваших дружков ушло, — нежно протягивает он слова.

— А? Его голос обретает прокурорскую резкость: — Вы уверены, что дальше хотите учиться? — Хочу. — Может, вам будет дальше сложно, не стоит себя мучить. Есть колледжи, техникумы. Такой разговор. Неполное среднее, уйти в техникум, стать слесарем. Может, и к лучшему было бы, а? На выпускном я почти не пил, памятуя о зимнем алкоголическом злоключении. Мы катались на кораблике, торжественные и скованные. Да, все мы уже немного смущались друг друга, как будто встретились через годы.

Пьем шампанское на палубе, мимо в огнях тянется Кремль. «Пусть наши дети останутся следами на простынях!» — поднимает пластиковый стаканчик Костян Сенкевич, разнузданный патлатый неформал. Меня коробит его тост. И запоминается. Качает овсяной мирной головой Паша Сапунов. Костяну предстоит погибнуть через семь лет на Новый год — собьет машина на Комсомольском проспекте. Паша Сапунов сгинет в армии. Вспоминаю, как на том теплоходе в ответ на мое «Спасибо», протянув сигарету, Паша заблеял присказкой: «Спасибо некрасиво, на хлеб не намажешь...» Погиб он на учениях под Нижним Новгородом.

Помню: вернулись в школу, синий рассвет, сидит на подоконнике учитель «информатики и вычислительной техники» Леонид Егорович, жилистый мужик, и поет, улыбаясь изо всей силы, так, что десны видны: «Мы желаем счастья вам,/счастья в этом мире большом...» На следующий год его уволят: в порыве гнева надорвет ухо хамящему ученику, и заведут уголовное дело.

Классная руководительница Татьяна Витальевна, приветливая, спокойная женщина, препод политологии, прощально стоит со всеми на ступеньках школы, осыпанных пухом. Солнце крадется по верхушкам деревьев и золотит вездесущий пух. «У вас волосы крашеные, да?» — с пьяноватым надрывом спрашивает статная и веснушчатая Вика Добровольская и вытаскивает пушинку из волос женщины. Как будто решила надерзить в последний момент на пороге школы. «Крашеные», — мирно говорит учительница. Через несколько лет она умрет от лопнувшего сосуда в голове. «Да не, мне просто краска нравится, интересно, чего за фирма», — начинает оправдываться Вика.

— Татьяна Витальевна, возьмите, — протягиваю фотоаппарат.

Чтобы я не напился, она навязала мне ответственное поручение: таскать с собой ее дорогую камеру и делать снимки. Я их нащелкал штук двадцать. На теплоходе чуть не уронил камеру в воду, потом забыл в классе, но все-таки сберег, и протягиваю.

— Получилось что-нибудь? — Вроде да.

— Молодец, — она поправляет прическу.

Я ошибся: пленка оказалась засвечена. Как так?

Шут его знает.

К оглавлению

Про вас, девочки

В дошкольном детстве мы подобрали пленку во дворе с моим другом-немцем Ванькой Мец. Штук десять кадров. На свет я обнаружил голую женщину размером с таракана. Я разобрал и запомнил это при всей своей неопытности и микроскопичности изображения.

— Сиськи в тесте! — с восхищенным присвистом выдохнул Ванька.

Ту пленку он потребовал сжечь на спичках, боясь гнева взрослых. «Это запрещенное, за это сажают, это маньяки подкидывают», — говорил он, лихорадочно чиркая. Он торопился, я медлил. Прежде чем он сжег, я еще раз отсмотрел все кадры. И даже горящую пленку держал в руках, всматриваясь сквозь огонь и свет, так что пальцы обожгло.

У меня сквозь все детство проходят пламенные любови. Жарко, жалко, самозабвенно я волочился то за одной, то за другой, чей образ расцветал внутри и распирал грудную клетку, как могучий цветок.

Цветки влюбленности питались бесплотностью отношений, смутными грезами. Голос мой чисто звенел, глаза сверкали устремленностью к чуду, и я сочинял стихи.

После первого поцелуя взасос в позднем детстве с невнятной ровесницей Оксаной я неделю ходил опьяненный. Не мог уснуть, сквозь тьму, протянув руку, брал с пола блокнот и карандаш, вслепую рисовал строчки, и рождались стихи: летучие золотые змейки.

Даже поцеловались мы в рифму.

— Еткуль... — Пробормотал я, помянув далекий городок, где жила загадочная рабочая родня.

— Ветка? — Откликнулась девочка, и я поймал ее хихикающий рот.

Жадно, трясущимися руками перебираю влюбленности.

Первую звали Азиза. Мне было четыре, ей одиннадцать, ее родители снимали дачу возле поля, мои — в двухстах метрах, возле рощи. Увидев ее смуглое лицо, я влип, как оса в пахлаву. Не умея еще писать и читать, я диктовал маме послание, которое надо было отнести Азизе, я просил ее прийти ко мне и стать мне женой. В дождливый день, уткнувшись носом в стекло, я вглядывался в размытую дорогу: не покажется ли смуглянка. Напрасно ждал. А осенью в Москве мне сказали, что у Азизы умер отец, столяр, смастеривший деревянную решетку для нашей ванной. Я трогал прутья, расколупывал до щепочек, и думал о прекрасной чернобровой сироте с жесткими скулами и шаловливым смехом, звенящим в летнем поле, пока она бежит в объятия отца.

В пять лет влюбленность была мне навязана. Интереснейшая тема: фальшивая влюбленность. Было так: соседская бабуся, торговавшая клубникой, посоветовала в сердечные избранницы свою писклявую внучку Лизу. «А спросит мама: “За что ты ее полюбил?” — скажи: «За косу». Я представил желтую толстую колбасу, свисавшую у пискли с затылка, и испуганно кивнул. Предсказанное сбылось: дома на вопрос мамы, очевидно, введенной ловкой свахой в заблуждение, я прогудел: «За косу». Мы все лето гуляли, бродили, увивались друг за дружкой с той подсунутой девочкой, и, поначалу равнодушный, я, в конце концов, поверил, что она мне дорога. Впрочем, я ее не любил, а просто поддался игре, предложенной взрослыми.

В шесть в Москве случилась страсть к темненькой Гале, на пять лет старше, которую приводили вместе с ее сестрой моих лет, бледной Машей — обе занимались музыкой. Не в пример мирной Маше Галя была хулиганиста и развязна, высокая и насмешливая, с ехидной улыбочкой. Но и мечтательна. Вспоминаю: вечер, длинные волосы лежат по плечам, глажу старательно волосы и плечи, и шипит колючая электрическая искра, но продолжаю гладить. Галина скрещивает ноги, на мягких смуглых щеках зажигается румянец.

У нее умер внезапно отец — совсем, как у Азизы — даже причина та же: инфаркт. Только не столяр, а оперный певец. Сестры, Галя и Маша, не знали о его смерти, их готовили, говорили, что он в командировке, они наперебой спрашивали свою мать: «Как там наш папа? Скоро приедет?» — я отворачивался, храня тайну. Но эта игра не забавляла даже тогда, когда мне поручили задержать сестер, потому что в соседней комнате рыдала их мать, и мой отец начинал панихиду. Я завлек девочек в ванную, включил воду, нарочито взволнованно возопил: «Погодите, что я вам сейчас покажу!» — стал тыкать пальцем между прутьев деревянной решетки: «Глядите: сейчас, сейчас! Сейчас всплывет Брониносов. Он в воде живет». Их удалось отвлечь фантастическим Брониносовым на время панихиды, а вечером у меня поднялся жар.

Нас сфотографировала их мать вдвоем как-то: царевна-уголь Галя и я, жадный гном, скосивший глаз на блеск угля. Фото было сделано на невероятную японскую камеру, выполз снимок и через пять минут проявился, я повертел его еще пять минут, остывающий, и они его забрали.

Вспоминаю зачем-то: как-то за столом Галя взбесилась. В приступе ликования стала трясти солонкой над вазой с фруктами. Прошли многие годы, недавно увидел Галю, и тотчас воскрес на языке вкус соленой виноградины. Соленый виноград — здравствуй, Азия! Я увидел Галю в церкви на Пасху — многодетна, но цветет, тонкий стан. Спросил: а где тот снимок? Не помнит ни о каком снимке. «А помнишь, солила виноград?». — «Ась?» — переспросила с ехидной улыбочкой. Сказала, что играет на арфе и может дать музыкальный урок.

Хочу еще раз вернуться к Лоле из прошлой главы. Итак, я увидел ее в школьном подвале столовой за завтраком. Малютка, косясь круглым карим глазом, уплетала сразу два глазированных сырка, отчего ее щечки были восхитительно раздуты.

Мы созванивались. Чаще звонил я. «Лолик! — гремел мужской голос. — Тебя!» Голос принадлежал ее отцу. «Он что-то вроде министра спорта», — сообщила моей маме наша учительница Александра Гавриловна благоговейным полушепотом.

И там, в первом классе я повторно притворно влюбился. В блеклую девочку под светлой копной, все время подтягивавшую рейтузы. Видел, что она вхожа в девичник, и решил через нее быть еще ближе к Лоле и, может быть, у высокомерной малютки Лолы вызвать ревность. Лжелюбовь звали Вера Сергеева. Мы два года подряд ходили вместе сквозь насмешки, в итоге нас посадили за одну парту, и дома я покорно принимал шутки насчет моего «романа». Все терпел, любя Лолу. Потом Лола ушла в балетное училище, и Веру я немедленно оставил.

На память о Лоле была фотография класса, сделанная в актовом зале. Между нами пять девочек. Подле меня Вера с лицом-выменем. Лола улыбается неискренне, но волшебно. Маленькая разбойница. В голове гребешок. Глаза зловеще сощурены. Кажется, что-то затаила. Глазированный сырок за щекой? Я уже говорил: фотографию вскоре порвала моя кошка, прыгнув неудачно на диван. Класс истреблен не целиком, даже учительница возвышается с кочаном прически, но человек десять из первого ряда, и мы в их числе, выбиты когтистой лапой.

Я снова встретился с Лолой, когда нам было за двадцать. Она предстала совершенно новой, но до озноба отличной — гибкая и красногубая. В главном не изменилась, а главное в человеке — ощущение. Ощущение от нее было по-прежнему трогательным и зловещим: маленькая разбойница из сказки, большим ножом щекочущая горло оленю.

В десять, летом 90-го я оказался с блондинкой Юлей за одним столиком в писательском «доме творчества» на Рижском взморье. В детстве я частенько ездил с родителями в места отдыха советских писателей, а Юля приехала в Латвию вместе с бабушкой, очень доброй и слегка ироничной, некогда узницей Воркуты, ныне ведавшей продажей билетов в Центральном доме литераторов. Советский Союз стремительно шел ко дну, латыши бодро хамили, прозаик Залыгин, поэт Межиров, критик Лакшин и журналист Чаковский в такт катастрофе отчаянно звенели ложками. А я влюбился. Сейчас, пересматривая сохранившиеся все же фотографии, где мы стоим возле зеленого вонючего пруда или серого (даже на фотографии холодного и грязного, бр-р) моря, я отмечаю некоторую надутость Юли — резиновая кукла. Хорошенькая кукла рядом со мной на фотографиях.

Большие синие глаза, розовый бантик рта, золотистые волосы, собранные на затылке, платья — белые и голубые, видок наивной просительницы. И общая припухлость — лица и фигуры — столь пикантная в одиннадцатилетнем возрасте (Юля была меня на год взрослее).

Она пользовалась успехом. «Правда, Юля очень красивая?» — сказал мне в ухо мальчик Миша в темноте кинозала, когда мы с ним выбирались на выход под финальные титры фильма про Шаолинь. Я сдал его на следующий день на пляже: «А один мальчик меня спросил...». «Кто? Ну, какой? Скажи, пожалуйста!» Пока она выпытывала имя, тянула и ныла, я испытывал странное сладостное возбуждение, которое хотелось длить и длить. Не вытерпел: «Миша», — довольная, она хмыкнула и отстала, а я ощутил тоску.

До моего приезда Юля водилась с латышами, в особенности — самым взрослым из них, обветренным до красна, белоголовым Яном: он гонял по дюнам на мотоцикле, поднимая песочный дым. Когда прибыл я и оказался с ней за одним столом, ветреница кинула прибалтов и полностью переключилась на меня. Теперь во время прогулок в парке периодически нас атаковала банда латышских малолеток. Это была демонстрация протеста и ревности. Ян скалил крепкие зубы: «Шарыыы попрааа!»

Мальчишки хором подхватывали за ревнивым вожаком. Это была самая лаконичная песнь ревнивца (смесь обожания и ненависти), мной когда-либо слышанная. Ревнивец орал протяжно: «Шарыы попраа...». Шары! Поправь! Шарам синих глаз он объявлял войну — слишком они велики, слишком, поправь их, не гляди, скройся, синеокая...

Разумеется, я вступил с ним в драку, был бит влегкую, унизительными тычками, под улюлюканье его дружков. В другой раз он встретился мне, получившему только что в подарок от папы пластмассовый прозрачный водяной пистолет, в день именин. Я вышел из стеклянных дверей, помахивая замечательным оружием. Ян копался в лежащем мотоцикле, поднял мутные глаза, скучно произнес: «Юлька — п-дулька». В два прыжка он достиг меня, вырвал черной от масла пятерней игрушку и начал удаляться — широкими издевательскими прыжками. Я настиг его у зеленого пруда, куда он окунул руку по локоть. «Отдай!» — латышский стрелок заткнул мне рот сильной струей гнилой воды. А затем растоптал пистолетик в лихом прыжке.

В то лето кокетка Юля подманивала к себе. Мы ежедневно играли во врача, ощупывая животы друг другу. И груди ее я ежедневно заботливо мял, уже чуть набрякшие. Вспоминаю: разбив в номере чашку, она раскинула руки и упала ничком на кровать и так лежала долгие пять минут, лицом в одеяло, руки в стороны, словно приглашая приобнять, прилечь..

Она уезжала раньше меня на неделю, и в саду, где росли кусты терпкой жимолости, пачкавшей язык и губы, сказала восхитительно слабым, вопросительным голосом: «Завтра я уезжаю... Нам надо проститься?» К чему она приглашала — к поцелую или к объяснению в любви? Ох, сколько раз я прокручивал эту недоигранную сцену!

Я встретил Юлю через годы. Крупная, основательная. Менеджер страховой компании. Мы не знали, о чем говорить. Помню, труп свиньи вышвырнуло на берег балтийского грязного моря. Мертвые глаза на солнце блеснули, как слайды. Но что там было на слайдах? Очевидно, будущая чуждость Юли и Сережи.

Следующую блондинку звали Жанна. Я был ею одержим в летние периоды с 91-го до 92-го. Два года подряд на три месяца вспыхивала к ней любовь. Жанна была нелепая, энергичная, мальчишеская, крикливая, с выдающимися передними зубами.

Нас сфотографировал ее отец, партиец, накануне ГКЧП. Он долго искал, «на фоне чего» поставить нас, и выбрал почему-то магазин. Фотографии я так и не увидел.

Нас сблизили прогулки на велосипедах. Изъездив пыльные дороги поселка, мы в изнеможении бросались на деревянную скамью в высокой траве возле железной дороги и не решались поцеловаться. Детство пролетало электричками... Иногда мы собирали грибы и играли в бадминтон. Каждый вечер перед сном я представлял Жанночку, лежащую в постели, и мысленно через улицу, над огородами, сквозь крышу посылал огненную стрелу в ее нежное сердце.

Большое сердце, пронзенное длинной стрелой, было белой краской намалевано на сарае у нее на участке, и я гадал, чья же это стрела, не сомневаясь, чье сердце.

На следующее лето я увидел свои отношения с Жанной в свете телевизора, где показывали зачаровавшие тогда всю Россию сериалы из Латинской Америки. Я отождествлял себя с лучшим героем сериала «Никто кроме тебя», благородным, гордым, загорелым, носил, как он, белую рубашку, расстегнутую на три пуговицы, как он, улыбался глазами, и — подсмотренная мимика — проводил языком под губой по деснам. Жаль, усов не росло. На светлую Жанну я накладывал образ героини, знойной мексиканки, которую обольщает злодей. Меня волновала взаимность Жанны. Она была неравнодушна, кажется, к наглому Максиму (я называл его Максимильяно), дачному моему врагу, мы дрались лето за летом: то он подминал и колотил меня, то наоборот.

Да, да, только в детстве мне удавалось влюбляться! Выспренно, так, как преподносят влюбленность в сериалах. Одержимость другой личностью, которую принимаешь за слиток золота, боготворишь, а всякий ее недостаток делает влюбленность острее. Жизнь озарена, и ты подслеповат.

В детстве все подогрето стыдом. Стыд растет из неведения, из неуверенности. В детстве, расставшись с любимой, ты смирялся — ладно, не сбегал от родителей за ней следом, но и не просил взрослых организовать вам встречу на новой территории. Даже Жанне позвонил всего раз в Москве (сгорая со стыда). А с каким стеснением ты ей предложил обменяться телефонами! Тут надо отметить, что в позднем детстве стыд становится резче, потому что нарастает плотский интерес. Без сомнений и страхов, семилетний, я набирал Лолин номер, но в двенадцать звонок Жанне стоил мне литра крови, прихлынувшей к лицу.

Проклятые и лучшие годы мечтаний, робости, желания, неудач!

В пятнадцать лет, отправляясь в Париж, я обещал Олесе, ярко-красивой однокласснице, имевшей репутацию шлюхи, привезти сувенир.

Она хвастала в классе, что Сережа обещал ей гостинец. Я купил-таки длинную штуковину (железная статуэтка Эйфелевой башни), прилетел, шел по коридору (башенка в рюкзаке), девица, сидя на подоконнике, притягательно сияла губами в блестках и подведенными глазами.

— Привет! — маслянистая улыбка. — Ну как Париж?

— Нормально. Извини, я к пацанам пойду...

Мне до сих пор стыдно за ту свою убогую стыдливость!

Хотя есть мне и относительное оправдание: я боялся вызвать насмешки класса, из всех девочек выделив своим подарком шлюху.

Ну а после была плоть и плоть. Школьные, уличные, университетские, клубные знакомства.

Но я разучился влюбляться после первой же постели. Рассвет хлынул в комнату, затопив ее до высокого потолка, и стихи умерли, голос огрубел, зрение обрело четкость.

Однажды случилась Аня. Умная и злая, с большими горящими глазами, темной волной волос, скуластая. Она еще была студенткой, 21, а я к тому времени выпустился, 22, когда мы познакомились. Учились оба на журфаке, однако жизнь свела уже за его стенами. В первую встречу гуляли по стеклянному мосту над мартовской, лопавшейся на солнце и подобной каше Москвойрекой. Жрали купленную мной безвкусную клубнику из пакетика. Аня отпустила пакетик, и его унесло в кашу...

И началась бесконечная брачная игра двух отлично подходящих друг другу зверей. Мы и поженились игриво, легкомысленно, в кружении кутежа.

Прожили мы, отталкиваясь с шипением и вновь сливаясь в остервенелой нежности, не один год.

И в ярости тоже мы сливались... Это особенно дивно и щекотно — вдруг после обмена оскорблениями, не помирившись, переглянуться и уронить друг друга, обмениваясь мокрыми поцелуями...

Слепой, ты грубо и нагло шаришь руками, и шепчешь восхищенно, как в детстве:

— Сиськи в тесте!

К оглавлению

 

Бабушка и журфак

Всемнадцать лет я стал международником на журфаке МГУ — закрытый орден, куда брали только парней и только москвичей.

В том же 97-м к нам из Екатеринбурга от дяди Гены перебралась моя древняя бабушка Анна Алексеевна. Она проживет у нас до своей смерти.

Бабушка рассказывала мне про деревню среди вятской тайги. Мой прадед, Алексей Акимович, рыбак, крупной солью, как инеем, покрывал все, что ел. В Первую мировую он был пленен, но в конце концов из Германии вернулся в родную избу к жене, прабабке моей, Лукерье Феофилактовне. В глубокой старости, когда отнялись ноги, он горше всего переживал невозможность рыбачить — и со слезами полз к реке. Бабушка рассказывала о колдовстве, порче, зависти и ревности, о любви и дружбе, о скотине, земле, и прежнем вине:

— Выпью глоток, и хватало. Веселая, без ума пляшу! Дружно жили, собирались по вечерам, пели. Мужиков поубивало — сами впряжемся и идем по полю, тянем... Сила кончится, сядем на траву, одна завоет, другая подхватит. Глядь: и хор готов, поем вместе — все бабоньки...

Она говорила, что дед мой, Иван Иванович, офицер и коммунист, тайно чтил Бога.

— Ночью ляжем, скажет: «Праздник сегодня, нельзя», и отвернется... А как на войну уходил, я ему молитву зашила — «Живый в помощи» ...

Бабушка имела два класса образования, но страстно писала письма родне. Она не выпускала ручку, пока не закончит письмо. С ошибками, по-своему понятыми словами, однако зажигательным слогом изводила несколько страниц за полчаса.

Вначале, только приехав, она спросила: — Сереженька, а ты кем учишься-то? — На журфаке. — На жука?

Старинное трехэтажное здание Московского Университета напоминало мне огромный парник. Мы учились под стеклянным куполом.

На журфаке было немало модников и модниц в огромных бутсах, бесформенных штанах с десятком карманов, очками без диоптрий и оранжевыми волосами. Многие подъезжали на роскошных машинах. Визг тормозов и шипение колес слышались поутру.

Были свои задроты, обычно скромные и некрасивые, всегда с книжками — они держались вместе.

Были отморозки. Все время они болтались во дворе, у памятника Ломоносову, где дули шмаль и сражались в «сокс»: траурный плотный кусок ткани летал от ноги к ноге.

Смешно, что здесь, как некогда в советской школе, где все повязали красные галстуки, я оказался одинок. Под этим стеклянным куполом в моей группе, на моей кафедре, на всем курсе все были одинаковых настроений: ликовали навстречу времени.

Тут, в старинном доме напротив Кремля, все было трижды о’кей.

И это общее «ОК» рифмовалось со словом «одинок».

Как-то мы сидели с одногруппниками в курилке под названием «Санта-Барбара». (Так она называлась, потому что вход сюда, арочный, напоминал о первых кадрах сериала.)

— Слышали тему: Кислый пробашлял, ему по френчу автоматом ставят, — не без зависти рассказывал вечно возбужденный Толян.

Кеша, юноша с пепельным лицом и бледной кривой усмешкой, сплюнул окурок на пол.

— Что вы делаете! — подскочила уборщица.

Проворная, сухая, с самого утра до поздней тьмы в серой хламиде она сновала по журфаку и воевала с грязью. На трех учебных этажах справлялась одна.

— Что же вы творите! — она потянулась за окурком. — Как вам не стыдно мусорить! Есть же, куда бросать!

Кеша наступил на окурок, и ее пальцы наткнулись на радужный нос «Гриндерса».

— Ты чего? — она подняла глаза. Кеша достал новую сигарету: — Возьмите целую! Угощаю! Старуха боролась с ботинком, двигала в разные стороны, но поднять не могла, нога Кеши крепко прижала окурок.

— Понравился ты ей, — пихнул товарища в бок Петька, самый юный из нас, светленький малый в кожаном пиджаке.

— Да задолбала, — Кеша перестал ухмыляться. — Может тебе зенку подлечить? — и он замахал перед старухой горящей сигаретой.

Сигарета носилась туда-обратно и делала мертвые петли, как самолет на военном аттракционе. Уборщица разогнулась. Бормоча что-то возмущенное и неясное, словно на чужом наречии, она скрылась в туалете, откуда вернулась с ведром, и принялась оттирать тряпкой дверь туалета. На двери розовела надпись «тужур фак!» — некий остроумник смешал французский с английским. Каюсь, я не вмешался во всю эту историю.

К стыду своему, я онемел. Все встали.

Уборщица, не поворачивая головы, тщетно стирала надпись. Мутная вода текла по двери туалета.

Вечером я рассказал все бабушке. — Да дал бы ему как следует! Внучек, ты больше руку ему не жми. Не друг он тобе, а скотина.

Я послушался бабушку напрямую: хотя все еще общался с Кешей, ходил с ним в курилку, перекидывался фразами, но каждый раз избегал рукопожатия.

А вообще на журфаке не было полных негодяев. Здесь все были вполне милы и склонны к добру. Но всех сближал инфантилизм. Инфантил может быть бесподобно гадок и при этом подчас необыкновенно тонок. Тот же Кеша — сын видного хирурга — на занятии по античной литературе, обернувшись, шикал: «Чего ржете, дебилы?», и внимал с благоговением, казавшимся мне, даже пошлым. Он превосходно играл на рояле, наученный этому сызмальства, и рассказывал о попугае, которого возил по клиникам, спасти не мог и закопал в саду.

Вечерами бабушка рассказывала о жизни. Первый муж поколачивал, свекровь заставляла торговать на станции яблоками, потом на той станции встретился случайно брат и увез обратно в деревню к отцу и матери, а там как раз молодой сосед Иван Иванович, с детства знакомый, овдовел: его жена выпила вместе с водой из ручья конский волос и умерла в мучениях. После гибели Ивана Ивановича на фронте бабушка осталась одна с тремя детьми, двумя мальчиками и девочкой. Попахала с бабами в поле, похоронила отца-рыбака и повезла себя, детей да свою мать в уральский городок Еткуль, к родным, где устроилась кастеляншей при гостинице.

На войне у Анны Алексеевны погибли все четыре брата, и у мужа ее Ивана Ивановича все четыре, он — пятый.

— Была бы я грамоте научена, большой начальницей была бы! Всех детей в люди вывела. Сыны мои — Генка, лесник главный по Уралу, отец твой — в Москве батюшка... Любят их люди! И меня пуще ихнего любили бы!

— А кем бы ты была?

— Я? А хоть писать могла бы эти... стихи. Слушай-ка! «Грустно мне, Сережка,/смерть одну хочу,/я ее, как с ложки,/сразу проглочу...»

— Любимая моя бабушка! Ты еще молодая!

— Молодая, — ядовито подсмеиваясь, она крутила головой. — Чо мелешь-то?

У нее ходили желваки под желтой кожей, серые глаза смотрели испытующе, коричневый гребень держал седые волосы.

Я излагал ей все, что было за день. Она была моим прибежищем, лесная, загадочная, и пускай отвечала малословно и совсем просто, я черпал силы, чтобы завтра снова войти под стеклянный купол.

— Они народ не любят, — сказал я ей. — А народ их, — хехекнула. — Наркотики принимают. — Маркотики, это слыхала я, говорили...

А ты чо? — Нет, я никогда. — А то будешь ниший дурак.

Слово «нищий» она произносила через «ш».

Однажды я принес домой газету со стихами, где в половину полосы была моя фотография.

— Ты чо ль? — изумилась бабушка. — Нагнись: чаво шепну...

Я послушно склонился.

— Будет у тобе ребенок, его в газету не сувай, обожди. Тока после пяти можно. Маленькие-то они от порчи не береженные.

После первой пятерки во время зимней сессии бабушка насильно всучила мне купюру из своей пенсии — деньги она хранила в тумбочке рядом с кроватью, завязанные в белом большом платке.

Она с такой мольбой вдавливала мне в руку эту бумажку, что я не мог отказаться.

Еще я читал вслух заданное: древнерусскую литературу, античную, рассказы на английском. Слушала в прострации. Хотя древнерусской летописи с Кием, Щеком, Хоривом и сестрой их Лыбидью внимала оживленно, повернувшись ухом и часто моргая, как будто это был кусок прожитой лично ею и хорошо знакомой жизни.

Когда чтение кончалось, она садилась на кровати: ногами в шерстяных носках на ощупь влезала в тапки и брала молитвослов, толстую книжку, всю заляпанную пятнами от лекарств и еды. Она поглощала молитвы, непрестанно двигая желваками.

— Хоть бы смертушка пришла, — сказала как-то вновь.

Ничего не ответив, я пошел разогревать ужин (родители отсутствовали), и вдруг раздался грохот и звон. Вбежал в комнату.

— Чо это? Чо это? — капризно спрашивала бабушка.

Возле ее ног лежала упавшая люстра, тапки были засыпаны мелкими осколками.

С тех пор всякий раз, когда бабушка призывала смерть, я задорно перебивал и возражал. «А то промолчу — и впрямь помрет», — думал тревожно.

Вскоре после случая в курилке «Санта-Барбара» я стал свидетелем продолжения.

Все произошло на начальных ступенях внутри факультета, при входе, где как обычно было людно.

Мы сидели с ребятами, и лакали пиво.

Вдруг возникла та самая уборщица. Показала пальцем:

— Он!

На нас ринулась фигура в камуфляже: охранник журфака.

— В чем дело? — Кеша успел отставить бутылку.

— Врежь ему, Никитич! — закричала старуха. — Это он самый!

Мужик, схватив за ухо, дернул парня и потащил на улицу. Студенты смотрели, галдя между собой, никто не шелохнулся. Только мы, несколько одногруппников и уборщица, выскочили следом.

Мужик, отпустив ухо, тряс Кешу сзади за светло-сиреневый свитер:

— Больно, говоришь, падаль? Ты чего рабочему человеку грубишь?

— Да не буду я... — слабо пропел Кеша.

— Н-н-на! — резиновый сапог отвесил пинка, и студент отлетел с каменного крыльца вниз, в кусты, на землю.

— Мало? — мужик крутанулся к нам. От него пахло луком. Через месяц при мне на том же крыльце он добродушно просвещал профессора русской литературы Татаринову:

— Лук свой! На подоконнике сажаю... Мне цветы не нужны, их не съешь...

Она ахала и кокетливо поправляла шляпку.

Он всегда был в одном и том же: камуфляжные штаны и куртка, под курткой черная майка, на ногах резиновые сапоги.

С той поры уборщицу не задевали и начали побаиваться.

Но вот на охранника обратили злое внимание. Кеша и несколько его дружков стали исподтишка над ним издеваться. Проходя мимо столика, как бы невзначай роняли окурки. Отдельные смельчаки подкрадывались сзади и под стул плескали кока-колой. Они покрикивали: «Фу, нассал!», «Не бей меня! Охраняй меня!», «Контуженый!»

А мужик сидел часами в своем камуфляже за старым советским столом.

— Чего шумите? — поднимался непонимающий и сжимал кулаки.

У него была привычка: несколько раз в день вставать у дверей и яростно проверять студенческие билеты.

— Где фотография? — тормознул он третьекурсника, похожего на верблюжонка, журналиста популярной газеты.

— Отклеилась. — Не пущу. — Вот редакционная корка. — Ничего не знаю. Отклеилась у него... — А может у вас усы отклеились? — предположил журналист. — Это еще почему? — А может вы Гитлер? После пятиминутного препирательства студент все же вошел, но теперь, минуя охранника, каждый раз ронял своим насмешливо-глухим голосом:

— Привет, Адольф! И деловито спешил дальше.

Мы много говорили с бабушкой о войне. — Вот беда — всех братьев перевела. Мужа увела. Это все он — гадина. Надо ж было такому родиться! Сколько его народу проклинает! — Кого, баб? — Адольфа. — А ты его видела?

— Нужон он мне..

Повинуясь непонятному порыву, я принес к ней в комнату историческую книжку с Гитлером среди прочих.

Она взяла книгу, внимательно глядя, и вдруг желтым ногтем стала карябать по фотографии, отдирая бумажные клочки.

— Баб, ты что? — Убивец, будь проклят. Мужа мого убил. Пуля попала Ивану прямо в сердце. По воспоминанию однополчанина, он шел в атаку, прикрепив на груди, поверх шинели, фотографию маленького сына, моего отца. Пуля пробила фотографию.

Отец мой, трехлетний, в это время играл в избе, на полу. Неожиданно зарыдал и закричал:

— Папку убили! Папку убили! Был бит, вырывался, кричал: — Но я же не виноват, я не виноват, что папку убили!

Зимой бабушка упала в коридоре. Я поднял ее, легкую, опустил на кровать. Родители вызвали «скорую». Я сидел возле лежащей, держал за руку, остро клевался старый пульс, бабушка тонко подвывала, а я молчал и все надеялся, что это не перелом.

Приехала «скорая», врачиха решила: скорее всего, перелом. Надо нести бабушку осторожно, на стуле. Медленно и бережно я сажал бабушку на стул. Закутал в шубейку, в белый шерстяной платок, тишайше (и все равно она простонала) натянул валенки.

Примотал ее к стулу рубашками и рейтузами. Вместе с парнем из неотложки — понесли. В комнате осталась стоять в углу с виноватым видом черная клюка.

— Не трясите, родненькие, — плакала бесслезно Анна Алексеевна.

Загрузили в лифт.

Поехали. На одном из этажей вошла соседка, девка неопределенного возраста.

Увидела бабушку, хмыкнула, перевела на меня кокетливо-солидарный взгляд.

Ее глаза иронично округлились, словно говоря: «Ох уж эти стариканы».

«Дура», — зыркнул я и отвернулся.

Бабушка, ни на ком не задерживаясь, водила дико глазами.

Мы поехали ночной Москвой, огни лизали бабушкино скуластое лицо, ходили желваки ненасытно и странно.

После больницы, где сделали снимок (перелом шейки бедра), я отвез бабушку на дачу. Там она стала передвигаться, опираясь на железные ходунки, и прожила еще несколько лет.

Космическая ночь заливает мне сердце, когда я думаю про смерть твою, бабушка.

Анна Алексеевна умерла в возрасте девяноста двух лет после Нового года, не дождавшись Рождества. Ела праздничную еду, выпила вина («Больно сладкое!»). В еде бабушка, как первобытный человек, была оригинальна, сочетая несочетаемое: курицу закусывала шоколадной конфетой, баклажанную икру — бананом, селедку — печеньем.

Накануне вечером из логова постели крепко двумя руками жала мне руку. Точно бы прощалась. «Ты придвинь стулья. А то ночью разметаюсь, себя не помню. До свидания, до свидания, мой товарищ дорогой!» — и трясла мне руку.

Ночью у бабушки случился инсульт. Пролежала после два дня без сознания и ее не стало. Я поцеловал щеку, холодную, серый глаз отражал зимнее окно, раму, похожую на крест, неопрятно утепленный ватой и пластырем. Бабушка похоронена в селе Могильцы в Подмосковье недалеко от дома, где умерла.

Через неделю после похорон, вываливая помойное ведро в контейнер в конце своей улицы на даче, я вдруг с ужасом увидел несколько тряпок, похожих на бабушкину одежду. «Это обычное дело, — сказал я себе. — Человек умирает, и какие-то его вещи выбрасывают». Но тотчас я увидел гребень. Коричневый, служивший бабушке столько лет, ставший для меня родным и загадочным, он лежал среди отбросов. На пронизывающем ветру зимы колыхались, жили, роптали седые волосы между зубьев гребня. Бабушкины. Я выхватил гребень из помойки, торопливо поцеловал.

Летом 2002-го после нашего проигрыша Японии толпа футбольных болельщиков взбунтовалась на Манежной площади. Бешеные дети окраин крушили и уродовали все вокруг: били витрины, переворачивали и жгли машины. А в это время во дворе журфака (в воскресный летний день он был закрыт) тусовалась группка студентов. Они играли в сокс и ржали. Они не обращали внимания на внешний мир — гул, грохот и дым, долетавшие с Манежки. И только когда за забором начало бурлить (пробежал милиционер в растерзанной рубахе, за ним ватага голых по пояс дикарей) журфаковцы прекратили игру. В одну минуту улицу заполнила толпа. Впереди нее перекатывался автомобиль. Журфаковцы галопом, как стадо косуль, бросились к дверям факультета. Колотились, терзали звонок. Никто не открывал. Тем временем, что и следовало ожидать, несколько болельщиков ринулись за ворота с железными палками наперевес... Они подскочили к машинам и стали бить по бамперам и стеклам. Студенты и не думали защищать свое добро.

Громыхнула щеколда.

Хмурый, на пороге стоял мужик в камуфляже.

— Чего надо-то? — зевнул: пахнуло луком и тяжким сном.

— Свои! — закричал Кеша.

— Да что, я тебя не знаю разве? — охранник посторонился, впуская.

И захлопнул дверь.

В этот день было изувечено штук семь припаркованных тачек.

Тем же летом я получил диплом.

К оглавлению

Болбасы

Это Болбас надоумил меня идти в политику. На фотографии в мобильнике он не получился. Его жена просто не попала. А от него видны тулуп и высокая меховая шапка. Вместо лица — расплывчатая розовость. Я уничтожил эту фотку в тот же день, когда сделал.

В последний приезд дяди Коли я уже попал в литературу. Получил две премии, вышли три книги.

В один из утренних моментов, пока он был еще трезв, а потому особенно хмур, дядя Коля сказал мне, шумно листая «Новый мир», никак не находя мою повесть, спрятанную в середине, и оттого еще больше серчая:

— Все пишешь, пишешь... Писульки — это хорошо. А надо бы делом народу помочь.

— Как? — спросил я.

— Как, квак, — передразнил он, — Монетизация слышал? Последнего нас лишили. Старики на улицы вышли. А вы где? Писа-атели... Была бы у тебя своя команда — и ты бы вышел. Стал бы по стране ездить, с народом общаться. Знаешь, как бы тебя зауважали!

— А назваться как? — Ура, — сказал Коля. — Ура? — Ну, у тебя же книга так называется. Я, правда, не читал, вон вижу на полке. Но название сойдет. Коротко и ясно. И кричать легко.

Так завещал мне в свой последний приезд дядя Коля...

В моем детстве дядя Коля приезжал несколько раз в год. Вид он имел одновременно добродушный и внушительный. Он работал начальником цеха на металлургическом заводе в уральском городе Орске. Фамилия у Коли была Болбас, ему под стать — мощная и смешная. Это был розоволицый мужик, голубоглазый, курносый блондин с пудовыми кулаками и бочкой живота.

Я запомнил Болбаса в расстегнутой до пупа рубахе, источающего жар. Сидит, весь такой славный, и пальцем роется в большой ноздре. Я смотрю на него во все глаза, как на зверя. Волоски торчат из норы ноздри. Голубые глаза сосредотачиваются на мне, и он улыбается нежно. В дяде Коле было то, что есть в русских природных людях, — обаяние. Он мог ковырять в носу, но одним своим присутствием вызывал аппетит, от него несло потом, но этот запах почему-то уютно успокаивал.

Болбас никогда не приезжал с пустыми руками.

Рыбак, охотник, пчеловод, он привозил то сома, то ногу кабанчика, то увесистый кусок меда. Сома я запомнил отчетливо, ведь они были похожи: дядя Коля и сом.

Завод с раскаленной грохочущей сталью никак не вязался с осоловелым уютным Болбасом. Дядя и впрямь днем выглядел сонливо. Он бодрствовал по ночам: тяжело шел из комнаты на кухню, скрипел шкафами, хлопал дверью холодильника, гремел сковородками, лил воду, начинал жарку и парку. Он питался ночью, а днем отдыхал, всхрапывая (грозное хр-р, жалобное пи-и), голым пузом кверху. Он будил родителей по ночам, и мама подучила меня будить его днем. Я приносил кошку и бросал немилосердно ему на пузо, или звенел колокольчиком возле уха, или бил об пол массивной пряжкой его ремня. Храп прерывался, дядя вздрагивал всем телом и, охнув, испуганно таращился. Если это была кошка, он, проведя ей по хребту рукой, нащупывал шкирку и сбрасывал. Если замечал меня, спрашивал сипло:

— Малой, чего шумишь? — и дальше проваливался в сон.

Какой он мне дядя?

Коля и мой папа росли вместе. Мать была сестрой моего деда (в девичестве Шаргунова). Всех четверых ее братьев перебило в войне. И ее мужа убило в первые месяцы войны, крестьянского парня, от которого остался младенец и смешная фамилия Болбас, похожая на мужицкое пузо, выросшее у этого младенца спустя многие годы. Вдовая мать Коли приютила мою бабушку, тоже вдову, с тремя детьми, в уральском Еткуле, куда те перебрались из вятской деревни. Колина мать работала продавщицей в магазине, моя бабушка устроилась кастеляншей при гостинице.

Моя бабушка и познакомила Колю с будущей его женой, оренбургской девушкой, остановившейся в той гостинице. Колина местная девчонка не пошла с ним в кино, и моя бабушка ему подсунула свою постоялицу. Они смотрели «Летят журавли». Он проводил ее до гостиницы и на следующее утро пришел за ней снова. От прежней девочки отвернулся, а в новую так вцепился, что пришлось ей вскоре проститься с Оренбургом — сыграли свадьбу через месяц после знакомства.

Анна, так звали Колину жену, по профессии швея, темненькая, веселая и простосердечная пышечка приехала к нам вместе с ним перед тем, как им улететь на Кубу. Мне было семь лет. Из серого промышленного Орска к синему Океану страна посылала Колю: строить завод. В Орске оставалась взрослая дочь.

Аня часто вспоминала историю знакомства с Колей. Он с мягкой иронией и нежной улыбочкой поддерживал воспоминания. «Как хорошо у нас все начиналось! В кино водил и на обратном пути песни мурлыкал. Все песни наизусть мне споешь, какие только есть, пока гуляем. Дотемна гуляли. А как ты у меня первый поцелуй вымаливал?

На колени встал! Чего смеешься? А как умолял за тебя пойти? Говорил: будешь, Анюта, в меду купаться, я все за тебя сам делать буду, живи со мной и радуй, что ты есть такая. Говорил? Правильно, киваешь. А как узнал ты, что я Танюшку жду, так до потолка целый час прыгал, соседи милицию вызвали, думали, драка».

Каждый вечер и каждое утро те дни, что Болбасы гостили, повторялось одно и то же: я со всей дури вонзал кулачок дяде Коле в толстый живот, точно бы надеясь выпустить оттуда воздух.

Тетя Аня корила меня встревоженно, но все равно по утрам и вечерам пузо выкатывалось посреди комнаты. Дядя храбрился: «Давай, тузи! Думаешь, боюсь? Это у меня не жир, это пресс!». Я медлил, он, равнодушно позевывая, бормотал: «Ну, давай, убивай, не томи», и хныкал вроде бы в шутку, а я, отвернувшись или заговорив о постороннем, вдруг с размаху бил.

Болбас морщился.

— Живой? — спрашивала жена обеспокоенно.

— В порядке.

— Правильно Сережа делает: давно пора худеть, на кого похож!

— Я в молодости крест на кольцах держал. — Посмеиваясь, он оглаживал брюхо, лицо прояснялось: детская экзекуция была пройдена.

Он вообще говорил негромко, посмеиваясь. Зачем повышать голос, когда есть большущее тело?

— Дядя Коля, а как на заводе? — спросил я.

— Нормально. Хочешь на завод? — Ага. — Так сразу туда и не зайдешь. — И он начал излагать в своей неторопливой, чуть насмешливой манере. — Подготовка нужна. Вот космонавтов к полету готовят, так и к заводу надо готовиться. В драках побывать стенка на стенку, на крыше поезда прокатиться, в лесу медведя встретить и убежать целехоньким. Что еще? — сложил губы и слегка подул как-то и пренебрежительно, и деликатно, точно на пушинку. — Ну и знать, как с техникой обращаются.

— А ты все это видел?

— Испытал. Ты папашу своего расспроси. Он ведь тоже у тебя заводчанин. После суворовского училища на заводе сталь лил. Это потом стихи стал печатать и в Москву перебрался, и в Бога уверовал.

— А ты завод любишь?

— Нормально. Трудно, но я без работы не могу. Робяты меня любят.

— Роботы?

— Ребята. Товарищи мои. Народу много. Жарища, духота. Грохот. Искры летят. Я и говорю тебе: сызмальства надо к такому готовиться. У меня друг зазевался и ему руку оттяпало.

— Как это оттяпало?

— По плечо, — невозмутимо сказал Болбас и колыхнул здоровенным плечом. — В Крым путевку дали, а толку-то. Новая не вырастет.

Надо же было такому случиться, что в тот же день я поехал с тетей Аней на рынок на троллейбусе, сидел у входа, вертелся, махал руками, и распахнувшейся дверцей мне прихлопнуло правую кисть. Больно прижало. Не вырвешься. Может быть, это было воздаяние за кулак, таранивший родственное брюхо?

Тетя Аня запричитала, бросилась к кабине, двери сомкнулись, забранились входящие и выходящие, но рука была освобождена.

— Не балуй! — сказала тетя Аня, прощупывая мне костяшки пальцев. — Живой?

— Это не я. Это он водить не умеет. — Я показал в сторону кабины. — Деревенщина!

— Что? — Она отшатнулась.

— А что? — Увидев выражение ее лица, я испугался больше, чем когда меня прихлопнуло железной створкой.

— Деревенщина... — Протянула она. — А ты там был?

— Где там? — Спросил я голосом раненого.

— Где, где... Где отец твой родился. Откуда дядя Коля. Откуда все наши. Никогда не говори так: «деревенщина», понял?

Я кивнул, стыдясь пассажиров вокруг и вообразив, что сказал что-то совсем ужасное.

— Вот брошу тебя сейчас. Счастливого пути, горожанин!

— Не бросай!

Троллейбус остановился. Тенью, не чувствуя ушиба, я выскользнул за ней.

— На рынок идем. А рынок это что? Это и есть деревенщина... Много деревню обижали. Вот и ты обидел. А деревня и сейчас поит, кормит, молоко дает, масло, сыр, творог, мясо. Откуда это думаешь?

— Яблоки, груши, тыква... — бойко подхватил я, пытаясь загладить вину. — Фейхоа!

— Фейхоа другая деревня дает, не русская. Но тоже деревня. Как рука? Прошла, балбес? — По ее интонации я понял, что прощен.

Странная вещь: минуло больше двадцати лет, а меня и сейчас ознобно плющит, если услышу небрежное «деревенщина», снисходительное «деревня». Столбенею и кривится нервно щека, и начинает ныть правая рука — потому что нельзя, невозможно, под запретом. Иначе тетя Аня Болбас бросит в троллейбусе среди города.

В сущности, это были святые люди, Коля и Аня, ни разу друг другу не изменившие и не испытавшие порыва изменить, как оба мне по отдельности, уже взрослому, поведали. На темпераментной Кубе ничто не пошатнуло их добродетельный союз.

Зато Коля пил много рома с соотечественниками, а также неграми и латиносами, и выучил несколько тамошних песен, которые горланили, обнявшись, и он забавно переиначивал на русский лад — получался нелепый набор слов в стиле футуриста, но слова история не сохранила. По праздникам с Кубы приходили поздравления: помню шершавую голограмму: обезьянка, попугай и кокос плясали, если двигать открыткой туда-сюда, еще помню вложенную в конверт фотографию — побережье с высоты самолета, место жительства Болбасов и близкое место трудов дяди Коли были авторучкой отмечены крестиками.

Болбасы улетели в 87-м, прилетели в 90-м. Они привезли ананасы и кокосы, въевшееся в кожу солнце и веру в то, что жизнь пошла в гору. Ведь за годы работы дядя Коля получил порядочное количество сертификатов, и теперь можно было купить и новую квартиру, и машину, и дочке помочь. Из кубинских впечатлений тетя Аня не могла забыть «кукарача» — поразивших ее крупных летающих тараканов. Дядя Коля спел парочку кубинских, переделанных им по-русски песен, а утром отправился на митинг на Манежную площадь, видел Ельцина, вернулся с кипой газет, и до ночи Болбасы просидели с родителями, увлеченные разговором. Дядя Коля обещал моему отцу, как прибудет в Орск, сразу же выйти из партии и еще долго рассуждал о «крепком хозяине», которым «мужик хотел бы стать, да не дают», о загубленных предках: «половину раскулачили, половину на фронте переколотили». Обычно неспешный и мягкий его говорок несколько раз густел, и с кухни доносились раскаты лозунгов.

В конце года свобода победила и «кубинские сертификаты» Болбасов были аннулированы.

В середине 90-х дядя Коля ушел с предприятия — перестали платить. Болбасы кормились теперь благодаря обширной загородной пасеке и в Москву не наведывались. До меня долетали новости об их житье-бытье. Дочка родила дочку и развелась. «Коля выпивает бутылку водки за обедом», — сообщил сокрушенно мой родной дядя Геннадий из Екатеринбурга.

Следующая встреча произошла зимой 2004-го. Болбасы собрались с силами и приехали. Я встретил их на вокзале. Приближаясь, навел мобильный телефон и сделал снимок. Неудачный, на выброс кадр. Коля стоял на перроне, огромный, в высокой меховой шапке, с красным широким лицом, из которого словно еще не вытравился кубинский загар, но по щекам, как изморозь, бледнела щетина. Он стоял и не шевелился, ожидая моего приближения. Рот медленно ощерился в нежной улыбке. Я поцеловал щеку, уколовшись, и расцеловался с тетей Аней: та совсем не поменялась, лишь больше раздобрела, стала похожа на домашнюю утку. Досадливо — я заметил сразу — сверлил ее темный птичий глаз.

Я катил в одной руке чемодан, а другой поддерживал за локоть большого грузного родственника, который, как снеговик, трудно скользил по перрону, рискуя распасться на куски.

Я привез Болбасов к моим родителям, где дядя Коля стремительно накачался водкой.

— Мучитель мой! Всю жизнь мне сломал! — вздыхала тетя Аня.

Он же, насупившись, бабьим квелым голосом начал ее материть. Папа-священник выскочил из-за стола, и родители, упросив меня остаться с Болбасами неделю, спешно уехали на дачу. Дядя Коля все время пил и материл жену. Уже в рассветных сумерках слышался за стеной кашель и ярый бессильный матерок, тетя Аня откликалась с обидой: «Ну чо ты пристал?» Она постоянно вздыхала о сломанной жизни и о том, что в Москве надобны врач (для обследования мужа) и юрист (дабы получить компенсацию за сгоревшие сертификаты).

Я отвез дядю Колю к хорошему знакомомуврачу, но все закончилось матерной руганью пациента. «Ничего он не соображает. Толком меня и не поглядел. У нас в городе Клавдиев, терапевт, золотые руки, грыжу разглаживал, а у вас...» Поджав губы и сверля меня осуждающим глазком, мужу внимала Анна. С юристом тоже у них не склеилось: он оказался неучем, поскольку сообщил о бессмысленности надеяться на компенсацию.

Нагрузившись водкой, дядя Коля воскрешал детство: порезался в поле косой... Говорил и о том, как все делал на совесть. «И что я с этого имею? Легкие поганые. Вишь, какой кашель, это от воздуха заводского». О Кубе Болбасы не вспоминали — с ней были связаны погибшие надежды.

Однажды, когда я пришел вечером, меня встретили множеством пельменей, жирных и сальных, которые лепили полдня, очевидно, бранясь.

— Ешь, малой, мы добрые, — мигал голубыми глазами дядя Коля. — Разве ж я родню без еды оставлю?

Я наелся пятью штуками, больше не захотелось, и Болбасы оскорбились: перестали со мной заговаривать, делали вид, что не слышат, а сами перебрасывались короткими приглушенными фразами, исполненными аристократичной галантности. Обидевшись на меня, они перестали ругаться между собой.

Однако через полчаса дядя Коля заглянул в комнату, виноватясь, с робкой плывущей улыбкой: «Накатим под пельмяши?» Тотчас жестокий кашель стер его улыбку. Я сказал, что не хочу. «Дай рублей двести», — проговорил он из кашля. Дал тыщу, меньше не было, родственник ушел на улицу, вернулся (двигался при том еле-еле). Сдачу не вернул, и скоро уже погромыхивал по квартире его злой матерок.

— Друзья у тебя есть? — спросил дядя Коля за пельменным завтраком.

— Есть. — А где вы пьете? — В кафе. — Это ж какие деньжищи нужны! — плаксиво воскликнула от плиты тетя Аня. — Меня моя дура достала: своди в ресторан да своди. Раньше, мол, водил. У нас кафе рядом с домом. Захожу, сажусь. «Пивасика, — говорю, — плесни». Ну, кружку принесла девка, а потом приговор несет. У меня глаза на лоб полезли. Это за три глотка пива. Дома сказал своей: «Нет, не будет тебе никаких ресторанчиков!» — Он кулаком повел по столу. — Никогда, никаких... Тетя Аня безмолвно горбилась у плиты под шипение сковороды. Через два года он умер. Тетя Аня поселилась у дочки и внучки в закрытом до сих пор городке Озерске с глубоководным озером, обильной растительностью и радиацией. Опять посетила Москву, была встречена мной на вокзале, прожила у моих родителей месяц на даче. Стояло лето, и она вечерами отправлялась к соседям, у которых был улей: «Погляжу на пчел, как шевелятся, и моего Колю вспомню. До последнего пасеку держал...» Каждое посещение она брала пчелу и, задрав одежду, втыкала себе в бок или в половинку зада. Пчела барахталась на земле, издыхая. Старуха ловко выдавливала жало. Но мне за этими вечерними актами народной медицины — будто бы помогает от давления — виделось нечто языческое: через боль она печалилась о муже-пчеловоде, впускала в кровь память о нем...

Когда я провожал тетю Аню на поезд, то ввел ее в привокзальное кафе и заказал жареную семгу и пиво.

— Какая рыба интересная! А чье это пиво такое? Немецкое? Ох, приеду к своим — расскажу, как меня Сереженька в Москве угощал...

Выпив половину кружки, сказала:

— Знаешь, наверное, надо было ему дать выпить.

— Дяде Коле? — Ага. — А ведь это он меня в политику толкнул. — Ты чего? — Сказал: движение создай. И народ потянется. — И как: потянулся народ? — Да как сказать..

— Ты дядю Колю больше слушай. Он такого мог насоветовать. Я чего говорю: надо было выпить ему дать. Он лежал и мычал. «Что ты хочешь?» Глаза мокрые, пытается сказать и не может. «Во... во... вод...» — «Водки?» — спрашиваю. Обрадовался, как ребенок. Часто-часто моргает: мол, так и есть, хочу. А я ему с издевочкой: «На-ка, выпей» — и кукиш. — «Водки он хочет! Много ты моей кровушки попил вместе с этой водкой. Разбило тебя, вот и лежи теперь, и будет все по-моему. Сколько ты меня мучил, всю жизнь сломал!» Лежит он, глаза закрыты, и руку мне сжимает. Нежно сжимает, как в первое время, когда любовь у нас закрутилась. В один из дней точно ангел меня подтолкнул, и я, Сережа, тетрадку у него нашла. Стала зачем-то мебель двигать и за шкафом достала. Толстая тетрадь, страницы желтые, старая. Между страниц несколько карточек — детская его с матерью, студенческая, со мной, на заводе, с дочуркой, еще на заводе. Он в ту тетрадь песни переписывал, какие услышит, те, что в народе поют или певцы — Пугачева, Лещенко, и кубинские песни, и сам от себя писал. Последние страницы коряво, не разберешь, о любви: «Дорогая... Прости меня... Солнце ясное жизни грешной...» И когда он понаписал? За год до этого? За четыре года? По пьяни, что ли, закинул и забыл? Я вдруг бултых в слезы, подбежала к нему и кричу: «А словами сказать не мог?», и порвала, представляешь, всю тетрадь, все листочки подряд. И фотокарточки изорвала. А он ничего, смотрит, молчит, рот начал растягивать. Ну как он умел улыбнуться, не помнишь? Улыбнется так легонечко, и сразу все ему простишь. А тут он меня простил... Я ведь тоже его грызла, что зря на заводе работал, зря был прямым, честным, может, торговать надо было, или карьеру делать, дружбу правильную завести, глядишь, и не остались бы нищими. Он и запил, последние годы, потому что жизнь пролетела и мы вместе с ней. Ты смотри, Сережа, не дури, как дядя Коля: умей притворяться, правильно дружи... И сына научи: главное — не стать рабочим. Мало мы соображали, глупые, доверчивые, деревенщина...

— Что? Нельзя так говорить! — Я смотрел на нее в упор, ослепленный воспоминанием.

К оглавлению

Бунт на бегу

Написав три книги и получив две премии, я создал свое движение и стал бунтовать на улице.

Я бунтовал «за волю, за лучшую долю». Бунт всегда был для меня ветром. Ветром, потому что ветер особенно силен на бегу. А я, бунтуя, непременно бежал — и в атаку, и при отступлении.

В бегущем есть нечто потешное, но бег дает преимущество. Бег — чувственное занятие.

Время фотографирует нас, но не надо замирать. Чем стремительнее мы бежим — тем щедрее нас осыпают вспышками.

Часто, когда я вспоминаю свой революционный бег, то думаю, что бег всегда был посвящен тогдашней моей по-девичьи нежной и по-бабьи грубой половинке, Ане. Бег был от нее и к ней.

Я уезжал в Воронеж — мутить бунт. К моему отъезду она отнеслась холодно. Равнодушие маскировало обиду: я мало ей уделял внимания, увлеченный единым множеством других людей. Она была чуткой и ранимой, но отделывалась гулкими резкостями и пустотой глаз.

В том году была холодная осень. Я командовал мальчишками и девчонками, организацией, названной в честь моей книги «Ура!». Да, со знаком восклицания. Дядя Коля Болбас одобрил по телефону.

В Воронеж я взял верного товарища Артема, первокурсника-философа. В купе с нами соседствовали офицер и старушка. Старушка свернулась калачиком наверху. С офицером выпили.

— Вижу, тени поползли, а я на посту стоял, по теням полоснул, все вскочили, орут, стреляют, бегают... Бой завязался. Оказалось, это чехи. Я бегу и в темноте — бац — лоб в лоб столкнулся с одним братаном. Упали, аж завыли оба. Вот, пацаны, война — беготня одна!

Артем внимал восхищенно. Я слушал со свойской полуулыбкой и думал: завтра у нас своя война. Наш бег.

И было завтра. Целый день я разъезжал по Воронежу, готовя вечерний прорыв. В городе не было дорог, не было работы, а было много серых стен с бранными надписями — на тему секса и на тему политики.

Сумерки упали рано, иссиня-черные. Мы собрались на перекрестке, чтобы прошествовать в центр города и устроить митинг. Запрещенный. Беспорядочно дул пронизывающий ветер. Злой ветер был всюду, достигал костей и грыз их, высасывая содержимое. Я прижимал к себе ворох флагов, красных и желтых, словно надеясь ими согреться. Потом я раздал в толпе эти флаги — красные и желтые. Артем раздал файеры: дернешь за веревочку, и взлетит огонь.

Мы были предоставлены сами себе, двести человек молодых, из Воронежа, из Верхней Хавы, из Анны (есть и городок Анна в Воронежской области). Мы пошли. Я был впереди, в синем коротком пальто, светлый ремешок перекинут через плечо и соединен с белым легким мегафоном.

Утопил кнопку и услышал свой крик, как чужой. Крик за спину и далеко назад унес ветер.

Шли все быстрее — ветру навстречу.

Я почувствовал себя парусом, тугим и шершавым, кожа срослась с одеждой, а крик ветер заткнул обратно в глотку. Шипение и вспышка: Артем зажег первый файер, и все побежали, уже на бегу озаряясь огнями. С магазинным огнем ветер справиться не умел. Шипение и вспышка. Шипение и вспышка. Нас фотографировала сама русская революция и наши бешеные юные лица хоронила в свою неистощимую картотеку.

Мы вылетели из-за угла и впереди, на площади ждали, выстроенные в шеренгу, колеблемые ветром...

Мы накатили на них и остановились. От них был милицейский генерал — щекастый самовар. От нас — я, худой, с мегафоном.

— Ты у меня сегодня до Москвы не доедешь! — Хозяйской лапой он вырвал у кого-то горящий файер и сунул мне в лицо. Я дернулся назад.

— Урод! — услышал я звонкое, и следом Артем плюнул ему на усы.

Серые цепи, мгновенно соорудив клин, врезались в нас, ответно сжавшихся. И началось побоище — жаркий ком на ветру, со скрежетом подошв, ударами, воем и хрипом. В разгар всего этого коллективного объятия ненависти меня и похитили оттуда, с площади Ленина. Сильная рука сзади обвила шею, точно удав, и вдруг оказалось, что четверо вокруг не друзья, а недруги в гражданском.

Битье в машине, битье по дороге, битье на допросе.

В перерыве меня ввели в отдельную комнатенку, где воняло умопомрачительно чем-то скисшим и протухшим, и сфотографировали.

«Повернись!» — говорил мент. Я вставал в профиль. «Не дергайся ты!» Щека моя дергалась, ожидая удара.

Ночью вывели с автоматом в спину под черное небо. И не сбежать оттуда было, из пыточной крепости Черноземья. Небо было черно, затянуто, без звездочки.

Впрочем, к чему переживания? Вот какого-то забулдыгу в ту ночь и впрямь истязали (чем громче кричал, тем сильнее получал), пока он не отключился, а я — что? Ну под дых, ну по щам, ну выбил кулак сигарету из губ... (Большинство товарищей, кстати, и Артем тоже, в тот вечер сумели разбежаться, не захваченные.) Поэтому включу иронию: «круги ада», или «кругляши» — так я прозвал отверстия в железных дверях камеры. Наполненные ослепительным электричеством, они сверлили мой мозг приветом извне, как будто из каждого отверстия вот-вот вылетит маленькая птичка и будет целая стайка... Зачирикают пташки, носясь по нашей темной камере, ударяясь о каменные стены!

Я был неподвижен, сжатый во тьме телами бандосов, взятых за гоп-стоп, дурел, побитый, и глаз не мог сомкнуть, загипнотизированный сиянием этих маленьких круглых дырок. Все ждал птичек, хотя бы одну. Круги издевались. Я провел рукой по шее, нащупывая ссадину. Даже крестик отняли перед камерой, нехристи! Вероятно, чтоб не вскрыл крестиком себе вены...

Когда я вышел и обрушился поток звонков и эсэмэсок, я очень огорчился: Аня молчала. Позвонил. Она говорила вяло и безразлично, очевидно, в халате глядя телек. Она ни о чем не знала. Она не интересовалась мной, не набирала имя мое в Интернете, ей по фигу было, как пройдет экспедиция в чужой город.

Больше суток я просидел — она не знала. Узнав, протянула: «Ну, ясно», — на том конце линии дернула плечиком, теплым после ванной.

А потом была зимняя Москва, где я тоже бегал, огибая сугробы и скользя. Пришли с обыском домой. Столкнулся с милицией в дверях подъезда. Двое переглянулись, а я побежал. Ударился коленом о грязный лед — черный след на джинсах.

В тот день целый отряд вломился в квартиру, напугав Аню, она была ко мне гораздо нежнее прежнего плюс беременна нашим Ваней. Они устроили засаду, но она успела мне позвонить. Бедная Аня, ее ужаснул этот налет: она же хотела уюта. Но они и по Москве за мной гонялись. Активист Степан, очкарик со стальными зубами, футбольный фанат, их вычислил возле дома, где я спрятался, и помог мне убежать через черный ход. Мы с ним бежали, метель клубилась, сзади гремели крики. Мы с ним растаяли в снегах.

Разыскиваемый, я вечером нагло приехал в центр на день рождения к приятелю, удачливому журналисту: собрался махровый цвет официоза, и за столом все подтрунивали над моими злоключениями. Кто-то так и сказал: «Все бегаешь!». На выходе с праздника и взяли. Я переходил бульвар на углу улицы Петровки, тут меня хлопнул долговязый парень. Через секунду я очутился у памятника распятому Высоцкому, а со всех сторон бежали, бежали, бежали мужчины. Останавливались темные машины и из них выбегали. Автобус с ОМОНом, тяжело урча, въехал на тротуар и боком встал у Высоцкого. Я улыбался в клубах снега, а камера оперативной съемки сияла круглым огнем прожектора. Вспышки. Одна. Другая. На этом всё и кончилось.

Игра в догонялки. Догнали, поймали, осалили, засняли и, обрадованные, отвалили...

А через два года у меня были выборы. Сначала сладость «бабьего лета», фотографии для плакатов, которые будут развешаны по всей Родине.

Но ничего не сбылось. Портреты пошли коту под хвост. Ультиматум, высокий кабинет, щелкнул замок. Все, как в пошлых и ярких лентах. Я сумел выбраться в коридор, обманул приставленную охрану и сбежал. Помню свой топот по лестнице: бух-бух-бух. Я бежал обморочно, вслепую, как будто лежу, и сердце так колотится.

Провел по губам. Розовая пена. Забегался. Ах, это отпечаток твоей помады, милая моя. О, революция, левая подруга! Я отдал немало молодых сил нашему беззаконному бегу, изменяя размеренным движениям.

Ведь есть еще Анечка, родной дом, ужин, детский смех, халат, семейный альбом.

А может, чем не занимайся, жизнь будет бегом по кругу, и завтра — снова на площадь?

К оглавлению

Приключения черни

Нет, я расскажу подробнее. Подробнее расскажу, говорю. Про то, как прорвался к Парламенту и был остановлен в полушаге от него.

Меня наградили охраной, потому что я попал на финишную выборов. Тренированные стражи и зеркальные машины с темным стеклом — чтобы никто меня не убил.

Но я тотчас захотел: пускай приставленные в меня поверят, хотя бы на чуть-чуть. Ну, пожалуйста, пускай они удивятся, что я не такой, как те, кого они раньше возили и берегли. Худ и скромен. И свитер бедняка, лиловый, старый, его еще отец носил.

Сквозь солнце «бабьего лета» катила наша черная зеркальная машина. Зазвонил мобильник.

— Да?

— Сергей Александрович? Мое имя Мила. Фамилия Смирнова. Хочу вас поздравить. Большой успех. Писатель-депутат. Да еще такой юный! В первой тройке! В бюллетенях на всю страну! — голос энергичной курильщицы. — Я представляю издательство. — Она назвала. — Мы узнали, у вас готова книга. Так?

— Рукопись.

— Вы теперь ужасно занятой. Но было бы чудесно! Мы хотели бы с вами задружиться!

— Предлагаю часа через два. На Маяковке есть «Кофе-хауз».

— Спасибочки. Так вы еще и ясновидец. У нас окна туда глядят. До встречи!

— Шестой, шестой, — глухо забормотал охранник с белым проводком в оттопыренном ухе. И что-то неразборчивое.

Они со мной возились третий день. У них были непроницаемые лица и мало слов. Мне казалось, я держу себя по-простому, легко. Я хотел добротой покорить сердца, на которых борозды проложила плеть. Шофер был весь пивной, а охранник — настоящий водочник. Горячее дыхание вырывалось сквозь его узкие серые губы, из мясистых ноздрей, и чудилось, он хочет оскалиться во всю пасть, клоунски наморщить нос, дико завопить. Сколько напряжения и обиды они уже пережили, шкурами прикрывая кого-то!

— С кем вы разговариваете? — спросил я в первый день.

— Вы ничего не заметили? — охранник даже приосанился. — Это наше сопровождение!

Сопровождение я видел мельком. Сопровождение ловчило позади, ближе к цели маршрута — вырывалось вперед и укатывало на разведку: нет ли угроз, и докладывало картину в проводок охраннику. Когда мы причаливали, они уже ждали нас, лихие четверо, выпавшие вон, их машина стояла дверцами нараспашку.

Но вблизи были двое. Водитель Толя и охранник Коля.

В первый день на Большой Дмитровке, вязкой от машин и людей, я опознал бывшую любовь поэтессу Полину, ее черное платье и кожанку.

Опустил темное стекло: — Эй! Переполз и освободил ей место: — Подвезти тебя?

Она залезла. Она виду не подала, что удивилась. Точь-в-точь эти двое.

— До перекрестка. — Она тряхнула богатыми волосами.

Распущенная мгла, на концах сочно-багровая. Восемь лет назад я любил и ее, и эти волосы без ума.

От нее сияло, как встарь, детскими французскими духами (забывал их марку и у нее спрашивал. Она напевала название, каждый раз довольная, но я опять забывал). От нее веяло мирным, еще погожим холодом, осень застряла в волосах и в складках кожанки.

— Слышала про мои дела? — Не завидую. — Твои как?

— Кто — мои? — Дела, — подтвердил я с вызовом. — Полный мрак. Ой! — сказала она водителю. — Вы не могли бы остановить здесь? — И сказала ему же: — Спасибо большое.

Хлопнула дверью. Смешалась с улицей. Зачем эта встреча?

«Отчаянье» — какое слово! Когда-то она отсылала меня в отчаянье, хлопая очередной дверью.

— Полный мрак, — вздохнул я и добавил извинительно: — А я был в нее влюблен. Она еще девчонка была. Сейчас вот — пополнела. И потемнела она что-то.

Оба молчали. Я ощутил, что лоб и скулы заливает румянец, точно бы я наклонился к раскаленному самовару за отражением в потной меди. А любил ли я ее? Любил ли я хоть кого-то понастоящему? Себя любил ли? Было бы круто: сей же миг выпрыгнуть из машины, бросить все, пропасть из славной тошной жизни, догнать путницу, вернуться в те подростковые времена, когда я был свободен!

— Сергей, на место вернитесь, пожалуйста, — пробурчал Коля, не оборачиваясь.

— Это важно? — Я переполз обратно, за его спину.

— Убивают, где водитель. Толя рулил и отсутствовал. У них были повадки роботов, но во второй вечер нашего странного союза Коля сплоховал. Зашли в подъезд, встали в кабину лифта. Лифт подумал, заскрипел вверх, и над нами что-то зашуршало. Нечто лежало на крыше кабины. Коля поднял глаза к мигающему потолку, которого он достигал голым затылком, и тоска пробежала по всем мышечным струнам его лица. Он взялся за кобуру на бедре и стал поглаживать.

— В чем дело? — спросил я.

Мне ответил кошмар синих глаз. Он не смотрел на меня, он смотрел вверх. Вероятно, какой-то хулиган взломал дверь в шахту и выбросил ведро мусора. Обрывки и объедки поднимались вместе с нами.

— Николай, — позвал я и пальцем тронул его массивное тело, в живот легко ткнул.

В глазах охранника читалось тугое горе: бомба — ща рванет — ухнем на дно — мясом и щепками.

Вышли на площадку. Он хлопнул себя по лбу. На серых губах заалела жизнь:

— Извините, призадумался.

Итак, был третий день союза с мужиками, третий день царило «бабье лето», позвонила издательница.

В полдень я прибыл на Маяковку в «Кофехауз».

Треугольное лицо, бледное от пудры. Крупной вязки зеленый свитер. Узкие очки. Короткая стрижка желтых волос. Пухлый рот. Голос не обманул, она без конца курила.

Я еще не завтракал и взял сэндвич и грейпфрутовый сок. Она — американо.

Охранник выхаживал за стеклом, правым профилем к нам, при проводке: то и дело полоснет взглядом.

Пухлые губы предполагают медленность речи, но Мила сыпала словами, так что на верхнюю губу заскакивал язык.

— Вы дадите нам новую вещь? — Сунула карточку. — Берем без разговоров. Вы нам нужны как серийный автор. Я придумала вашу новую нишу: социально-активный реализм.

— Что это?

— Это — вы! Молодой, энергичный, везучий. Кросавчег. Как в Интернете: кросавчег. Вы сможете писать нам? Напишите, что хотите. У вас получится. Ведите дневник. Мы мощно заплатим. Дадим тираж.

— Какой?

— Мощный. Заплатим как за бестселлер. Не пострадаете!

— Я не серийный писатель, — сказал я, кусая сэндвич. — Я не готов насиловать бумагу по расписанию.

— Зря. А вы начните писать по-слепому. Набело. Разойдется на ура. Вы же любите слово «ура»?

— Увы. — Как? — Увы, люблю это слово «ура». — Договорились? — Я вам пришлю новую вещь, и можно еще встретиться.

— Вам от меня не убежать! — Она сотряслась искусственным смехом и тут же искренне поперхнулась. Прокашлялась. — Считаемся? Добавить писателю?

— Я угощаю.

И вот я уже забыл о существовании издательницы. Кругом с интимностью спелого сада шуршало шинами и жужжало моторами «бабье лето». Бабель-лето, лето-Бабель, Бабель-лето, вертел я. Время, краткое и претенциозное, как проза Бабеля. Хоспис-погода. Предсмертный комфорт. Несколько дней, как подарки, скоро их раскокает, смоет и заметет, и вдыхаешь минуты. Летом вольготно вял, жара, ну и жара, зевнул в теньке, но хрупкие сюрпризы берешь от осени дрожащими руками.

Возле кафе меня ждал фотограф. Надо было ему позировать, чтобы вскоре портреты мои висели на щитах по всей Москве и по всей России. Он был юный, высокий, застенчивый.

— Заходи, чай попьем, — сказал я.

— Спасибо, я сыт, — сказал он ломким голосом. — Давайте вы здесь встанете.

Охранник изучал фотографа со свирепым вниманием.

— Напротив кофе-хауса? — спросил я. — Получается реклама заведения.

— Нет, на фотографии другой фон поставят, — юноша чуть заикался.

Я встал напротив витрины с изображением чашки и кофейных зерен. Солнце било в глаза.

— Не жмурьтесь, пожалуйста. Пошире взгляд!

Я чуял, все кончится очень скверно. Кто-то мне легонько дул в ухо и щекотно нашептывал: ты, Серега, солнечный агент. Пока яркие деньки, твоя победная дорожка бежит. Но с заморозками — слышало другое ухо — жди разгрома. А как полетит первый снежок — навеки упокоишься ты прежний — с восторгом звенело в оба уха, и их закладывало.

Юноша щелкал без перерыва. Начав фотографировать, он тотчас перестал заикаться и отдавал мне команды:

— Шаг вперед... Плечо правее... Поднимите руку... В кулаке... Теперь просто ладонью на меня... И голову выше...

Я бы и не доверял помехам, мало ли что забредет в голову, если бы одновременно не получал известия от людей. Я озлобил самый-самый верх. Прыгнул в топи политики и фантастическими прыжками пересек. Угодил на запретную асфальтовую прямую. Впереди были какие-то метров сорок (по числу дней) до финиша, до нового уровня борьбы и судьбы. Пока я прыгал по кочкам, прыжки проморгали. Зазевались, презрительно оценив возраст прыгуна. И вот система пришла в ярость, обнаружив теперь чужого. Сам по себе. Недопустимый.

— Улыбнитесь... Не смотрите на меня, в сторону смотрите... Говорите что-нибудь... Шире рот..

Солнечный день сменился солнечным днем. Мы встретились с коллегой. Он был тоже кандидат. Банкир.

Он уже ждал в малолюдном затонированном ресторане среди прищуренного света. Он годился мне в отцы, обречен был пройти в депутаты, но я стоял много выше него в списке. Он привстал, малорослый. С холмиком рта и горкой носа.

Я задержал его руку. Я видел его первый раз. На запястье золотые часы, супер-пупер, а у меня рукав свитера надорван, только что заметил. И он это, кажется, заметил:

— Приодеться не хочешь? — спросил чуть брезгливо. — Или это мода такая?

Ладонь банкира была выжидательная, и я твердо решил звать его тоже на «ты».

— Мода для народа! Давно сидишь?

— Нет-нет, — сказал он. — Я заказал котлеты из осетрины.

— Возьми суп, — сказал я. — Любишь суп из акулы?

— Жирный он очень...

— Густой. Отменяй заказ! Рыбу с рыбой не мешай! — И я крикнул официантке: — Долой осетрину! Девушка, котлет не надо! Нам два супа из акулы!

Крики, как на митинге. Банкир поежился в своем серебристом костюмчике.

Я зачерпнул черное желе, отправил ложку в рот и благоговейно облизал. И испытал удовольствие, наблюдая, как напротив замутился, зачернел он. Он стал наливаться мглой, хлебая. Его воротило. В подслеповатом зале это было особенно потешно — наблюдать, как он хлебает и мрачнеет. Котлетки захотел, золотистой, что день снаружи... Фиг! На тебе варева!

— Можно уже говорить? — спросил он, булькнув.

— Ну.

И тут же он долакал суп с неожиданной скоростью, не жуя, заглатывая и жмурясь. Сгреб с колен крахмальную салфетку, швырнул в свое лицо и стал тереть. Я ощутил веселую власть. Завтра меня, может быть, уничтожат, но сегодня колено мое давило эту лысину. Кто он? Он ниже, ниже, ниже в магической пирамиде власти. И свитер на мне — вовсе не рванина, в которой бы дома кашлять, а священное одеяние, пропитанное дымом и гулом жрецов. Вполуха слушая сдавленный голосок напротив, я проникался музыкой тайн. Тайны шумели в голове и качались. А голосок тыкал в ухо:

— Пора уже делить посты. У тебя хороший шанс на вице-спикера. Мне бы главой комитета... по промышленности... Против один Цыганков. Знаешь Цыганкова? Но если ты поддержишь — он не конкурент... А взамен...

Я изогнул бровь и вспомнил первый день этого «бабьего лета»: и зачем встретилась тогда бывшая? Не затем ли, чтобы я опомнился: есть те, кому любая внешняя удача — ноль.

— Принято, — сказал я. — Надеюсь, решу вопрос.

— Правда?

— Ужасный суп, — я отставил полную тарелку и со значением посмотрел в его опустошенную. — Разлюбил я акул. Просто говнище! А?

Он закряхтел.

— Не смею больше беспокоить. — И я добавил насмешливо: — Лексеич.

— Что?

— Ты же Лексеич. По батюшке. Заплачу. Чао, отец! У меня здесь еще встреча.

Я держал голову прямо, пока он жал руку, вставал, обходил меня. Краем глаза заметил: в углу снялась тень и выскользнула — его охранник.

Я держал голову, словно все это время гремели литавры. Но в ушах моих чуждо и бешено тикало: «Тишь — тишь — ты летишь...».

Я со скрежетом развернул стул. Охранник Николай смотрел внимательно, синие глаза сияли в полумгле. Я погружался в предчувствие отчаянья. Каким будет оно, дно, которое и есть отчаянье? В каком образе придет отчаянье? А этот ангел Коля — не убийца ли мой? Еще неизвестно, что ему скомандуют. Эти мужики — они соглядатаи, ясно. Под их конвоем легче меня контролировать. Но и прибить тоже проще.

Ночью они меня везли на дачу, где подрастал маленький сын. Мы мчали по объездной дороге. Дорога виляла и плевалась камнями, темная и пустая, а я заставлял себя расслабиться, растечься на заднем сиденье, готовый к тому, что сейчас остановимся. Коля, предупредительно открыв дверцу, выволочет на обочину, толкнет к кореньям леса, нацелит ствол...

Я заснул, снился бред. Проснулся, стояли. — В чем дело? — Приехали, — тускло сказал Коля, открыв мою дверцу. И через какие-то часы было раннее солнечное утро. Меня забрали — везти обратно в город. — Николай, вы очень похожи на моего дядю. Правда, он уже умер. Из города Орска, — сказал я. — И зовут также. — Как сын? — спросил Коля, впервые обернувшись. — Заболел.

— Что такое? — Кашель. — У дочки сегодня была операция, — сообщил Толя. — Аппендицит. Ночью от боли кричала. Уже всё нормально. Лежит, отдыхает.

— Небось, не спали совсем?

— Мы и так не спим, — хмыкнул он. — Уже третий год вместе. Николай с первым поездом метро ездит. Он из Медведково ездит. Мне поближе, из Отрадного. Сборка в центре. Полчаса, и погнали.

Мы вернулись в Москву, подул северный ветер. А от меня вдруг потребовали капитуляции.

Я приехал в офис, где поджидал тайный порученец — клерк высокого полета в твидовом коричневом пиджаке. Он летал выше меня. У него были буйно, по-южному сросшиеся черные брови и такие же усы.

Войдя в кабинет, я столкнулся с ним брови к бровям. Одной рукой обнимая меня и затягивая, другой он повернул ключик.

Он говорил, что я вытянул лотерейный билет, но сейчас его следует вернуть. Потому что есть решение первого лица в стране:

— Это интересы государства, чтобы тебя не было.

— Странные у государства интересы...

— Сделай все, как я скажу. А то... Ты ведь запросто будешь снова, — он подбирал слово, и жестко его произнес: чернью.

Он наступал. Деньги, дадим деньги. Должность. Или — упадешь в грязь. Это может быть тюрьма. И все отвернутся. Это может быть кирпич. Упадет кирпич.

— Едем в избирком, подпишешь бумажку. Нам скандал не нужен.

За моей спиной были жалюзи. Я затылком слышал Москву: девичий дробный смех, стариковский сутулый бубнеж, кто-то давил клаксон. И ловя поддержку у постороннего шума, я подумал: там, за жалюзи, случаются необычные люди, храбрые. Их мало, но есть такие. Это же элементарно — подчиниться мужчине с бровями и усами, он сильнее, но другие, яростные, одинокие и бессильные, — разве я могу им изменить? Почему я должен подчиняться — сам себя вычеркивать, как будто в чем-то провинился?

— Нет. — Ах, нет... Ты отсюда не выйдешь, понял? И я его обманул.

Я выдавил, что на все согласен и хочу выпить чашку чая, он сообщил, что чай принесут, я сказал, что хочу побыть пять минут один, только пять минут, в соседнем помещении. Минуты хватило сказать охраннику, сидевшему истуканом в коридоре: «Я в туалет, и вернусь», метнуться на лестницу, сбежать вниз, сказать водителю, округлившемуся навстречу: «Я за сигаретами», и, пока он переваривал, бросить свое тело за угол.

На Тверской возле жестянок разминались таксисты.

— Пятьсот, — назвал рулевой. Я кивнул. Он довез меня быстро. Я заскочил в подъезд, и начал разрываться телефон. Я вошел в лифт, опять зашуршало, но бледнее, очевидно, мусор на крыше истлел и стал легче, охранник нудел: «Где вы? Вас тут ищут. Даю трубку...», лифт полз сквозь помоечный шорох, я отрубил связь.

Два дня я жил за железной дверью. Раз за разом принимал ванную. Лежал по горло в горячей воде. Они не решались. Они ждали. За окном жирно пылала осень, гремели поезда Киевского вокзала. Вечером я наблюдал, как бдительно мажет огонек фонаря по колесам темного состава. Еда мгновенно кончилась, был неистощим Интернет. Злоба против меня (пять публикаций в час) достигла белого каления, но никак не долетала до мишени, лишь слепила плоским ублюдочным светом монитора. Жена сидела на даче с ребенком, я позвонил ей по городскому: сын мой плакал и кашлял.

Издательница написала на электронку: «Сереженька! Умоляю! Где рукопись?», и я ей отправил. Потом на электронку пришло короткое: «Приношу извинения за резкость. Давайте встретимся. А. Ф.». А погода за стеклами дома рухнула! Неделю погостив, «бабье лето» ушло.

Мужики не спросили ни о чем. Охранник встретил возле квартиры, посадил в машину. Молчали всю дорогу, только иногда он секретничал с проводком. Я походно насвистывал.

Клерк был облачен в траурный узкий костюм. Распахнул молча могучую дверь. Там сидел вий. Большой-большой начальник. Рычал, и слюна кипела. Тяжелые слова загромоздили кабинет.

Я вышел и столкнулся с клерком, тот зыркнул с надеждой, я пожал плечами, он схватился за усы, будто загорелись. Рядом с клерком стоял малорослый банкир и отводил глазки. «Хэлло, Лексеич», — не удержался я.

— Евгений Алексеевич, — сказал он раздельно.

Я спустился в кафе под офисом. Свиная отбивная, кружка темного пива.

— Алло.

— Сереженька, дорогой. Поздравляю! Вы написали прекрасную книгу! У нас все в восторге. Когда можно вас?

— Через полчаса. На Маяковке, о’кей? — О’кей, конечно, о’кей!

Пиво было ополовинено, позвонила жена.

— Он разболелся. Сейчас была «скорая». Едем в больницу.

— Господи, помилуй!

Охранник открыл мне дверь зеркальной машины, сам уселся впереди.

— На Маяковку, — сказал я. — Слышали? — спросил водитель. — Что? — Уже по новостям говорят. Убрали вас. Он сделал радио громче. — До Маяковки-то довезете? — спросил я задорно, скрывая разверзшуюся пропасть. На Маяковке оба вышли. — Всего хорошего, — пожевал мертвый воздух Николай. — Жизнь длинная. А вдруг еще пересечемся? — Анатолий усмехнулся. — Мужики! Один вопрос. Я вам каким показался? Я вас не напрягал? Я хорошим человеком был?

— Был... Будешь! Какие годы твои! — хихикнул шофер.

— Парень ты нормальный, — продудел охранник. — Чувственный малость.

— Чувственный?

— Что ты думал, мы разных слов не знаем? — сотрясся Толя. — Чай, не крепостные.

— Да я разве простым не был? Я же с вами все время по-братски... я по чеснаку хотел...

— Это и плохо, — сказал охранник и совсем насупился.

Мы обнялись. Сначала обнялся с Колей, он подубасил меня по спине. Затем с Толей, более формально, так, с юморком. Машина сопровождения чернела рядом. Из нее никто не вышел.

Издательница опаздывала.

Она влетела. По ее лицу было видно, что уже знает.

— Допрыгался? Молодой человек, мне капучино, апельсиновый фреш, салат «Цезарь», сэндвич с телятиной и сигареты «Парламент лайтс»!

— Воды, — попросил я.

— Ты понимаешь, что люди добиваются этого всю жизнь? Ты все потерял! Ты разве не чувствуешь, какое время наступает?

— Какое?

— Ты хоть зацепился там, а? Выцыганил себе что-то?

— Мне это неважно. Я писать буду. — Куда? Листовки на столбах? — А что важно? — Успех.

Она доедала, за окном темнело и холодало.

— Прости, пора скакать. — Вытащила пятьсот рублей. Лиловых, как многолетний свитер на мне.

— Я угощу... — Да куда уж... Скрылась. — Можно убирать? — спросил официант. — Погодите..120

Я отщипнул кусочек от ее недоеденного сэндвича. Смотрел на чадящий окурок. Добавил сто рублей, розовых, как успех, и вышел.

«Отчаянье» — вот это слово! Ничего, кроме отчаяния, не было мне знакомо, пока я бежал по ледяной Москве и она сверкала. Я скалился, задыхаясь, зубы мерзли, но я умывал их паром, пар немного согревал. Проскочил по подземному переходу с одной стороны Тверской на другую, стал ловить машину. Но машины слиплись в искристый ком. Я подпрыгивал с вытянутой рукой. Башмаки, летние, стучали в этой пляске. Тонкий стук не слышен среди пробки — в общем бибиканье и одиноком улюлюканье. Разбойный улюлюкающий звук нарастал вместе с кряканьем. Я отскочил, схватившись за столб, и пролетела черная машина. Озаряемая ярким бирюзовым счастьем, она правыми колесами задевала тротуар. Машина с горячим кусочком власти. Это я промчал мимо себя.

Она окатила меня вспышкой и унеслась с моментальным фото моего поражения.

Я отлепил руку от столба. Побежал.

Бежал, ушибаясь, спутываясь с прохожими, иногда выкидывая навстречу машинам руку, и снова, махнув рукой, бежал.

Чернота над городом. Чернота над проводами и их вспышками. Огни своим хитрым светом отделяли от черного серое — серый пар гулял под чернотой, серый машинный дым струился. Сами эти огни, разноцветные блески, алые и золотые, казались случайными. Суть же, прямая внешность мира, была такова — черное и серое. И летал невесомый пепел — предтеча снегопада...

Это не город был с нарядным центром, но гулкая чаша. И я бежал по дну гулкой чаши.

А вот и «Макдоналдс». По теплому залу я шел в бесплатный туалет. Постукивая. Бесчувственные ноги в летних башмаках. «Свободная касса!» — кричали справа. Слева жевали, гудя. С кафеля широко улыбались лужи.

Они улыбались: «Теперь ты чернь».

К оглавлению

Потом

Добравшись до дома, я едва нашел в себе волю — задернуть окно, постелить и раздеться.

Захотелось пить, но бессилие победило, я не шевелился. За шторами снотворно прошел поезд, подушка сливалась с щекой в одну воздушную пульсирующую ткань. Пульс затихал, скоро я ощутил распад. Закружился, заклубился, превратился в пузырьки, которые бешено и музыкально неслись вверх. В районе пластмассового горлышка мы лопнули и пропали. Сон не кончался, и снова — колючее бегство вдоль прозрачных стенок, опять мелькнуло грубое синее горлышко, но снова мы бежали, снова лопались, снова, упругие и легкие, спешили вверх.

Проснулся. Во рту совершенно пересохло. Нашарив, взял со стула мобильник, показавший час дня. Мимо дома тарахтел вечный поезд. Сколько же я дрых?

Зачем-то по старинке сжимая в правой пятерне мобильник, я вполз на кухню, левой поднял гирю чайника, пропустил сквозь зубы шершавую струю, вернулся в комнату, отдернул одну штору, другую оставил спящей, заглянул в мутное зеркальце телефончика. Бросил его, и он с тупым стуком упал на стол в бумаги, а я принялся шатко одеваться. Неловко приплясывая в штанине, вынырнув в поллица из футболки, я глядел на этот стол. Среди полусвета бумаги были, как тени бумаг. «Мугага», — говорил я в детстве вместо бумага. Долгое время говорил. Мугага. Мугаги, обильные, закрывали стол. Отважные прокламации, которые боязно перечитать, бодрый их стиль теперь — злая насмешка. Важные проекты, которые надо рвать. Ненужная газета с моей фотографией. Визитки, россыпи, квадратики с именами и цифрами. А вон — краснокожая, лоснящаяся тетрадь. Сюда я начал заносить дневник по совету издательницы, странички две размашисто покрыл. Сейчас я наблюдаю его с гадливостью. Расклеить влажно-алую обложку, там — летящие буквы. Дочитать, насильно дочитать до последней фразы, застывшей над пустотой, и бежать. Конечно, в ванную. Утопиться в теплой воде.

Телефон молчал. За окном была новая серия фильма про природу. Черно-белая.

И тут я всё вспомнил. Неожиданно я вспомнил. Подумал о природе, и в секунду воскресла предыдущая глава. Ребенок в больнице. Да! Сын! И немедленно, забыв о неприязни к столу, я наскочил на него, из бумаг выдернул телефон и набрал жену.

— Привет.

— Я слушаю! Чего надо? — тонкий звон множился в ее голосе набором лезвий.

— Как он?

— А как он может быть? Ты помочь хочешь или болтать?

— Как он? Полегче? — Плохо. — Температура? — Утром меньше. Антибиотики дают. — Больница-то ничего?

— Поганая. Был бы ты депутатом — уехали в другую.

— Ну что об этом... Видно, никогда не буду.

— А? Выборы через сколько? Тебе сколько осталось?

— Ох... Стой. Ты разве не знаешь? — Что еще? — Ну... вчера... У тебя радио нет? Тебе не сказал никто? — Что?

— Ну... вчера... — виновато я подбирал слова, и выпалил: — Короче, убрали меня. С выборов проклятых. Козочка, ау! Пожалей меня.

На том конце что-то шмякнуло.

— То есть? — протянула она. — Жалеть? Ты шутишь? Как это — тебя убрали?

— Не шучу. — За что? — Ну... Ты же знаешь... Я для них опасен.

Я ругал их. — Зачем ты ругал?

— А что, хвалить?

— Будь проклят, — бросила она буднично и отключилась.

Вот так всегда! Я даже усомнился, поняла ли она, что это был разгром.

Мы жили уже пятый год вместе — сыну был год.

Его болезнь отвлекала меня от мыслей о разгроме.

Надо к нему ехать, понял я. В Подмосковье. К сынку. Увидеть его, обнять, показаться ему — вот что важно. Сяду на электричку, доеду до Пушкино, там, на платформе спрошу, где больница. Ане пока не звонить, — установил я, — она остынет. К моему приезду она станет ласковой и даже начнет сожалеть о своей злобе. Так я размечтался, когда мобильник, сунутый мной в карман, запиликал. Первый звонок за день.

«Дима. Рязань» — отразилось в зеркальце.

— Привет Рязани! — пролаял я по привычке бодро.

— Здорово. Мы в Москву приехали. Повидаться охота, — хмуро прогудел голос.

— Записывай адрес...

Я вышел на улицу, гололед и стужа. Встретились в пивняке возле дома под веселые громы попсы. Их было восемь. В черных кожанках. Дима, их вожак. Черногривый, худой, ранний шрам морщины на лбу.

— Мы пришли узнать, что делать дальше. — Не знаю, если честно.

Я взял каждому по кружке разливного. Поднял стекло и увидел мир золотым и королевским.

— Не знаю, братцы, — повторил я.

— Кого порвать? — спросил незнакомый мне подросток с бритыми висками.

— Прошлое. — Я хмыкнул.

— Мы встали рано, затемно встали, и выехали к тебе... выехали... — объяснил Дима, изучая меня исподлобья. У него была привычка повторять слова. — Куда нам пойти? Мы готовы. С тобой мы... мы готовы... мы были банда. Мы банда... камнями закидаем, пускай нас вяжут. Хочешь на Красную площадь пойдем — за тебя пойдем... встанем?

— Не надо, парни, — пролепетал я сквозь пену.

Я чернь, со злой женой и хворым сынком. Но нашелся парень, который меня не предал и привез парней в Москву. Разве этого мало? А где Воронеж? Молчит Воронеж.

— Спасибо, дорогие. У меня для вас простое задание: возвращайтесь в Рязань. Обо мне забудьте. Я хочу одного: чтобы все, кто за мной пошел, были пристроены. Никто не должен страдать из-за меня.

— Тебе врезать? — вскочил лысоватый малый в круглых очках. — Ты нам грех предложил! И это вождь... — Он взмахнул руками смешно, как лыжник.

— Сиди, Костян. Офигел? — Дима резко потянул его и тот рухнул обратно, стремительно загасил себя большим глотком, забрызгав очки, и заморгал под ними.

Мы докончили пиво. Я подошел к стойке, заплатил, вышел, простившись кивком головы. Из жалости сурово, чтобы они не надеялись на чудеса, а зарубили на носах рязанских: я не главарь им больше. Они кивнули — восемь, одновременно. К чему их бессмысленное мщение? Пускай выпутываются, чем скорее, тем лучше. Я уходил, а в душе разливался ликующий писк: «Спа-си-ба, па-ца-ны!»

Я решил, не возвращаясь домой, сразу ехать на вокзал, оттуда в больницу. Метро было рядом с домом. Дом, сталинский, толстостенный, стоял в окружении железнодорожных путей спереди и студенческих общаг — позади. Здесь была изнанка Кутузовского проспекта. Пути воняли дегтем, общаги — варевом. Ту и другую вонь роднила прогорклость, неприятно смешанная с холодом. Я вышел из пивняка и попал в движение. Желтые лица поплыли вокруг, глаза посверкивали — это шагали общажники упрямой толпой. В глазах — тоска Азии. Сговорились они, что ли, идти вместе? Китайцы это или вьетнамцы? По внутренним часам или по сговору соединились они и шли? Они двигались, хоть и разреженным, свободным потоком, но это было движение братьев. Я пошел с ними и ощутил себя желтолицым, косоглазым, стойким. Хотя вот — слева от меня шел вполне русак, обыденное мясо лица, но глаза сужены пропащей хитрецой, словно Азии он присягнул на верность. Я отметил его глаза, потому что он на меня глазел, ступая рядом. Мы с ним возвышались над толпой, были вровень. Лицо его не меняло выражения, но глаза жили умной пытливой жизнью. Я ответил ему игрой в гляделки, и он нехотя отвернулся. Азиаты же меня не осматривали. Они не затирали и не выталкивали. Иногда один окликал другого. Мы выдыхали пар, и, выдыхая пар с ними вместе, я чувствовал их язык. Китайский или вьетнамский? Какая разница? Так перемещались мы в неласковом черновом интерьере, продуваемые ветром зимы. И вошли в метро.

Мы вошли в вагон, утвердив свое большинство, и покатили к центру. Вот — армия, которой ты достоин, — думал я, в обморочном безразличии качаясь среди тел.

Они начали галдеть, соревнуясь с грохотом поезда. Они сплющили меня, и тела их не только качались, но и вибрировали, дрожали под плотными одеждами от громких, кричащих голосов.

Станция «Киевская». На меня через плечи и головы смотрел парень-русак. Тот, который шел рядом по улице. Серыми внимательными глазами. «Педик что ли? — подумал я. — Приклеился». Взгляд не угрожающий, а изучающий. Я тоже стал изучать. Лицо как лицо, выбритое, подбородок жалобно раздвоен, пухлые, но сжатые губы, нос горбатый, может, ломаный, черная вязаная шапка. Похоже, его взгляд был безразличен к тому, что я его взгляд вижу. Парень опять нехотя отвел глаза.

Станция «Смоленская».

Азиаты не вышли. Я увидел в проеме между тел платформу, где нерешительно мялась пара — старичок со старушкой, они не вошли. Правильно, у нас битком, затискают... У нас Азия. «Метро» — азиатское слово. Я начал искать глазами глаза соглядатая, того парня в черной шапке, но не находил, зато желтые, прыщеватые, напряженные криком лица, вогнутые щеки, трепещущие кадыки — всего было в избытке.

«Александровский сад». Конечная.

Азиаты организованно ломанулись в двери. Меня вынесло. Встречный поток размывал наше братство. Мы рассеивались, путешествие толпой кончилось. Я переходил на Библиотеку.

Ступил в другой поезд. Людей был мало, уселся.

Поднял голову. Серые глаза смотрели внимательно.

Ну, сволота! Сидевший напротив, тот самый, на миг смутился, поборол неловкость, и тень глумливой улыбки скользнула по его физиономии. Он снял шерстяную шапку, обнажил аккуратно постриженную темную голову и потупился. Положил шапку на колени и снова уставился.

«Охранник!» — подумал я.

И тотчас опомнился: ну какой охранник? Кому ты теперь нужен — охранника за тобой водить?

Союзник? Немой фанат? Узнал меня и сочувственно следует по подземке, меня оберегая? Ой, бред. Я показал язык.

— Молодой человек, ведите себя прилично! — громко сказала пухлая женщина, сидевшая рядом с ним.

Его передернуло, он смешался.

— Что? Что такое? — проговорил он, участливо к ней наклоняясь.

— Я не вам... Я ему... Языкастый...

Станция «Охотный ряд». Я взлетел с места, и под народное «Господи!» выпорхнул из вагона и впорхнул в следующий.

Последняя проверка. Я подошел к концу вагона и увидел, что парень встал. Он дошел до конца своего вагона и сквозь преграды глазел на меня. Мы тряслись, смотрели друг на дружку, между нами звякало и дребезжало. Выстрелит из вагона в вагон? Стреляй! Было бы прикольно. Я сел. На «Лубянке» он перешел ко мне и встал сверху, молчащий, одной рукой держась за стерженьхваталку, другой сжимая ком шапки.

— Что вам надо? — сказал я. Мой голос утонул в грохоте. — Что вам надо? — крикнул я. — Эй, ты чо орешь? — наклонился, опаляя сивухой, косматый мужик с оранжевой, точно крашеной, щетиной.

Соглядатай молчал безучастно.

— Ты чо? Да я в десбате зубами рвал... — мужик клонился, лицо набрякло, кожа под щетиной театрально колыхалась.

— Остынь, отец, — сказал парень отсутствующим голосом и подтолкнул мужика. «Чистые пруды».

Мужик гулко икнул (словно зубами вытянул пробку) и вывалился. Двери захлопнулись. Я увидел, как, шатаясь, мужик облапывает мрамор стены. Парень стоял надо мной, властный. Ритмично покачиваясь. Он держал меня под серым взглядом.

«Сынок, выздоравливай!» — молитва работала в моей голове, и так я отвлекся от этого нависшего призрака. Я не боюсь киллера, меня уже убили в борьбе, нужно, чтобы сын не болел.

«Красные ворота». «Комсомольская».

Я подскочил, он ловко отстранился. Я шагнул. Над платформой на балкончике застыли два ментика, перегнувшись через перила. Под ними бурлили хлопочущие потоки людей. На циферблате 15.24. Часы в метро сложены из икринок. Время — это икра, оплодотворение. Ниже икринок — скользкое зеркало, засасывающее поезда. Не оглядываться! Широким шагом я вознесся по эскалатору, ощущая свой затылок мишенью.

Наконец-то поверхность! Я запускаю холод в легкие! Ярославский вокзал, дымки папирос и пирожков, жестяная музыка из киосков, плохо видное от дневного света табло электричек, жмутся солдаты с мешками, бродят по-хозяйски нищие. Две бабы летят наперегонки к поезду, одна охает, другая стиснула зубы и поэтому она быстрее. Я вошел в зал, подмигнул бомжу, вросшему между дверями. Взял билет, вышел обратно в холод и вперился в табло. Обернулся.

Мы чуть не чокнулись черепами. Дыхание парня было сбито. Мое дыхание ломалось.

— Что тебе надо? — спросил я, морщась. Он спросил скучно: — В Пушкино? Я кивнул.

Он опустил руку в карман пуховика. Выхватил черный предмет.

Я схватился за лицо. Он отскочил, пряча фотоаппарат. — Едь! Чего встал? — закричал он. — Опоздаешь! — Хлопнул себя по карману. И отскочил еще.

— Кто тебя послал? — крикнул я.

— Выборы же! — он развел руками. — Не шали!

Я стоял в пустом тамбуре, электричка шла на Пушкино.

Москва отдалялась. Скопления голых деревьев, пятиэтажки и избушки, серая длинная стена в тинейджерских цветных каляках-маляках. Электричка звенела и шипела.

Я вышел на станцию. У ступенек платформы старуха торговала солеными огурцами и помидорами в отдельных пузатых пакетиках. Два пакета лежали на дощатом ящике у ее ног.

— Как пройти до больницы? — Прямо. — Долго идти? — Смотря как пойдешь. Минут двадцать, если быстро.

Я смотрел на ее соленья пристально, словно прислушиваясь к слабой музыке, и она перехватила взгляд.

— Бери, милый, погодка хреновая, солененькое греет.

— Первый раз слышу, — изумился я.

— Влагу-то закупорит, и всему организму согрев.

Я пожал плечами, рассматривая все подозрительнее эти прозрачные кульки с зелеными сувенирами русской зимы. И потопал по дороге.

Магазин продуктов. Почта. Жилые дома. Черные кусты. Бродячая стая. Проносятся машины. Снега все еще не было, но он невидимо проступал. Так бывает накануне снега, и дело не в одной только изморози и наледи, дело в едва видимом белом мерцании, которое повсюду. Это не пар, но тень снега, его зарождение, предчувствие, легкое марево. Контуры сугробов уже намечены над землей белым мелом по серому воздуху, но самого снега еще нет. Я топал и топал, пока справа не увидел ворота с прикрученным фанерным щитом. На щите, белом, была изображена пчела, похожая на тигра в прыжке.

Я набрал жену. Она ответила гудка с десятого. Молчанием. — Аня! — Сказал я. — Ну! Говори! У нас процедура, давай быстро! — Я приехал. Как мне найти вас? — Корпус шесть. — Отключилась.

Процедура, просто дура... Оставалось только найти корпус. Я окликнул медсестричку, пробегавшую по дорожке белым значком скорого снега.

— Это туда, и налево, — ответила она с зябкой торопливостью. И звон голоска, и жестикуляция ее предзнаменовали снегопад.

Здание с мутными окнами, на стеклах — мазки белил. Я нажал кнопку звонка, деревянная закисшая дверь отворилась и вот, оставив внизу куртку и натянув голубые бахилы, вошел в приемный покой на втором этаже. Конторка, дежурная с луковицей головы, лампа, бумажная икона Николы, газета, повернутая кроссвордом, где половина квадратиков уже синеет жилами отгадок. На стенах — агрессивная пчела, она же тигр, еще ежик, крот и жираф, пухлые и грустные. Моя палата направо.

Толкаю дверь. Сынок! Войдя, я сразу смотрю на него. Во все глаза. Радость моя Ванечка! Лысатик, у него голова побрита под машинку. Черные глаза сверкают. Рот оскалила восторженная улыбка. Мы хитро, лукаво, задорно, дерзко пересекаемся глазами. Как я по тебе скучал! И ты по мне? Мы с ним заговорщики.

Как прекрасен этот кровный заговор между отцом и сыном, когда он продолжается глубоко и горячо — общим дыханием, взаимным всепрощением или даже милостивой уступкой отца: сынок, будь, каким хочешь, а я буду тебе радоваться, я хочу тебе только дарить, и твоя радость — то единственное, чего я жду от тебя!..

Через неделю его выписали. Еще через неделю я пошел в дворники. Не то чтобы я не мог ничего иначе заработать. Скорее это был жест.

Ведь меня разгромили. Журналистом никуда не берут. Вчерашние дружки по политике обходят, как прокаженного. Вчерашние дружки по литературе злорадствуют. Только родители прежние.

Для храбрости я высосал полбутылки портвейна и, скрипя по утреннему стеклянному насту, отправился в ЖЭК.

Там на удивление меня поняла с полуслова тетка. Она что-то уютно жевала, пока переписывала данные, брала расписку за инвентарь, определяла участок работ: улица Киевская, дом 20 со стороны двора.

— Испытательный срок — неделя, — подняла дружелюбные глаза и, наконец, проглотила свой загадочный ком.

Раньше скрежет из тьмы заоконной казался мне вернейшей музыкой рабства. Этот скрежет звучит не мучительно, даже приятно. Ты поворачиваешься на бок, ластишься щекой к подушке, а в первобытных рассветных потемках кто-то чужой уже выцарапывает копейки из мерзлоты. Этот звук, потревожив, начинает убаюкивать, возвращает обратно в глубины сладкого забытья.

И вот теперь я им стал — чужаком. Заскрежетал в утренней мгле. Секрет работы прост и сводится к размеренному повторению простых движений. Главное — поддевать снег с нажимом, чтобы зацепить глубже и больше.

За неделю я построил сотню превосходных снежных гор, освобождая дорожку вдоль дома. И научился различать друзей и врагов. Другом было пустое небо. Другом была безветренная погода. Был дружелюбен белозубый Баймурат, сражавшийся со снегом у дома со стороны подъездов. Он часто обнажал зубы в улыбке, потому что я угощал его сигаретами.

Главным врагом было небо, посылавшее снежную муть. Неделю я возился со снегом, первые два дня тетка из ЖЭКа придиралась, Баймурат обозвал: «Вредитель ты!», но со смехом. В оставшиеся три дня я завоевал их признание.

Работая на городской улице, постепенно перестаешь думать об окружающих, как актер, наверное, абстрагируется от зрителей. Меня не волновали прохожие, я не опасался собак (лопатой вооруженный). Меня интересовал только результат — уничтожать снежные завалы.

Однажды, на второй день, я был близок к концу зачистки, еще минут двадцать оставалось поскрести. Жутко взмок, сначала расстегнул тулупчик, а затем и вовсе бросил поверх снежной горы. Зима изредка прорывалась волной студеного ветра сквозь пелену жара. Но с каждым новым ударом и взмахом красноватое солнце делалось более и более летним. Руки тряслись, ныли мозоли. Требовалось перевести дух. Это был триумф одиночества. Я упал на колени, держась за деревянный черенок, большой металлический лист лопаты посверкивал перед лицом.

Я дышал на покрытый снежными линиями металл, видя свое расплывчатое отражение: пятно лица, всклокоченные волосы. И мне показалось, что я отпечатался на этом стальном листе. Всегда на этой лопате теперь будет мое лицо. Фотография одиночества. Лицо и лопата. Я буду перекидывать снег своим лицом. Я уйду из дворников, но следующий дворник вонзит в снег лопату с моим лицом.

Недели трудов у дома хватило. На вырученные деньги купил гантели — чтоб мышцы, разбуженные, не дремали, и ребенку детского печенья купил — «с дырочками», как он любит.

И уверенность получил. Могу быть дворником. Тогда же мы расстались с Аней.

К оглавлению

В Чечню, в Чечню!

Той весной мне все-таки удалось наняться в один глянцевый журнал — получить задание. Обещали хорошо заплатить, если я привезу фотографии и очерк из Чечни, куда штатные сотрудники ехать не хотели. Но я должен проехать всю Чечню. Кто меня примет и где остановлюсь — это уже мои проблемы.

И я полетел в Чечню.

Дело было не в одних деньгах, хотя в деньгах нуждался я очень. Дело было в неприкаянности. Где жить? С Аней не получалось. С родителями тоже тяжело. Но главное — фатализм. «Может быть, я уже отжил свое, а? — размышлял легко и горько. — И теперь надо довериться судьбе: пасть под автоматной очередью за стеной Кавказа...» В ту весну я отдал жизнь в распоряжение невидимым силам.

У меня был приятель Алихан. Уроженец Ведено, житель Москвы, когда-то записавшийся ко мне в «Ура!». Черный, бровастый, лихо раздувающий ноздри. Увидел в метро яркую наклейку и пришел, прибился. Алихан не пил и не курил, от него пахло терпко и сладковато свежим молоком волчицы. Я никогда не нюхал волков, но почему-то всегда казалось: от Алихана несет волчонком, только что оторвавшимся от волчицы. Мы остались на связи — изредка перезванивались.

Я позвонил ему и узнал про Чечню. Он сказал, что в Грозном живет дядя.

— Родной дядя твой?

— Не, но все равно дядя... Дальний мой дядя... Он примет, если попрошу...

И вот я полетел в неизвестность. «У всех свои дальние дяди, — утешался я, — у меня вот Болбас был».

Самолет сел в полдень среди сырого поля: высилась гора, кружили большие черные птицы. «Дальнему дяде» Алихана Умару оказалось шестьдесят пять. Он встретил меня в ингушском аэропорту «Магас», и мы поехали в Чечню мимо пирамидальных тополей, мимо КПП, мимо солдат, которые брели по обочине, выискивая мины. Такое впечатление, что Умар с первой минуты решил произвести на меня впечатление интеллигента.

— Ты журналист? А я близко к тому. Учитель русского языка и литературы. — Гортанный голос, сухое лицо, седая щеточка усов. — Всю жизнь учил. Теперь, считай, на отдыхе.

Сели в столовой на втором этаже кирпичного дома. Этот дом, некогда разрушенный, Умар отстраивал заново. Обжит был второй этаж. На первом этаже еще шло строительство — голые стены, доски, бетонное крошево на полу.

— Полюбуешься нашей Чечней, — сказала от плиты женщина по имени Зайнап, похожая на черную курицу. Она была лет на десять моложе мужа. — Погуляешь, воздухом по...

— Чечня — это неправильно, — перебил Умар. — Не люблю это слово. Чечня — не то слово. Не звучит гордо. Чечня-муйня! И буква «ч» нехорошая. Много ты знаешь добрых слов на «ч»?

Я задумался. — Чернобыль, — откликнулась Зайнап. Муж цокнул языком: — Сморозила! Зайнап громко звякнула лопаткой, переворачивая блин на шипящей сковороде. — Чума, — задумчиво подбирал слова Умар, учитель словесности, — Чикатило. Я засмеялся: — Честь, чувство, черешня! — Червивая черешня, — Умар пожевал губами, в его глазах вспыхнул подростковый азарт: — Чушь, черт!

— Чернь, — согласился я. — А какое слово вам нравится?

Он сделался серьезным.

— Ичкерия, — мягко произнес. — Но лучше — Нохч. Мы же нохчи, дети Ноя. Потом англичане затесались. Чеченцы и англичане одного рода, не знал?

Зайнап сильно вздохнула, быть может, над моей непросвещенностью и предложила:

— Хочешь, Сережа, по Грозному походи. Я кивнул. — Высажу тебя в центре, — сказал Умар, — ходи, броди, сколь душе угодно, обратно сам доберешься, а потом поедим, согласен?

— Ты же не чеченец, — Зайнап смотрела пристально, что-то выискивая в моем лице. — Не бойся. Кто тебя тронет?

Я еще раз кивнул, послушный судьбе.

Мы вышли с Умаром со двора, сели в его серую «ладу», и он повез меня в город. Высадил.

— На, — протянул клочок бумаги. — Скажешь этот адрес, тебя довезут. Пятьдесят рублей, больше не плати.

Я остался один среди Грозного. С чувством, что меня бросили, и непонятным самому себе спокойствием. Фотоаппарат висел на шее, прикрывая солнечное сплетение.

Был выходной, суббота. Я шел по центральной улице в шумном потоке толпы, изредка выбираясь на менее людные отмели. Я начал щелкать. Толпа несла меня, оглядывая, ощупывая, взвешивая. Город плыл мимо во всем своем великолепном бардаке. Заново отделанные фасады многоэтажек, искристый фонтан, новенькая плитка тротуаров, елочки, колоссальный бетонный остов будущей мечети. И рядом — многоэтажки, разрушенные бомбами, бурьян, ворота с надписью белым по ржави: «Мыны! Берегись!», слепое и изувеченное административное здание, над которым торчат редкие стеклянные буквы из прошлого, можно угадать лозунг: «Искусство принадлежит народу», но от первого слова осталось только «Исус», как будто постмодернист прицельно выбивал ненужные буквы. Я озирался и делал за кадром кадр: восторженные плакаты маскировали пробоины в стенах. «Рамзан, Вы президентом только год — восстал из пепла город, ликует наш народ!», «Детские улыбки — награда для Героя». И черно-белые листки на столбах: «Разыскивается пропавший».

Люди улыбались. Это казалось странным. Я думал, пырнут ножом или пристрелят. Но каждый встречный с удовольствием подставлял себя под объектив, прохожие сами спрашивали: «Вы откуда?» — услышав, что из Москвы, загорались еще большим любопытством. Женщины, торгующие на рынке, щетинистые парни, безногий инвалид на тележке, девушки в платочках и с кокетливыми лентами в волосах и, конечно, мальчишки чумазые — десятки, сотни лиц обращены к тебе, и в каждом готовность стать новым снимком. Как будто сговорились. И даже компания бородачей в черном. Остановились, подняли вверх автоматы. Их не надо было просить: они сами раскрыли рты. Показали такие разные зубы: золотые коронки, крепкие клыки, гнилые осколки.

— Вы в черном? — спросил я.

— Если в черном, значит, кадыровец, — сказал пафосно самый жирный и самый яркий бородач.

Потом я зашел в кафе, сел в отдельную нишу в стене за грубый деревянный стол, задернулся несвежей светло-синей шторкой и выпил большую пиалу калмыцкого чая — с молоком и солью. Потом снова гулял.

— Может, сходим куда? — спросил у девицы, которая позировала с восторгом и словно бы даже вожделением.

Она огорченно скуксилась: — Мне нельзя. Я расстрелял ее на камеру много раз. Потом захотелось в туалет. Зашел в первое

попавшееся здание, пошел по коридору, впереди раздавались сочные хлюпающие звуки и вскрики страсти. Это был ринг, поделенный на куски. Десяток парней голых по пояс бились друг с другом в боксерских перчатках. Они потели и задыхались, я прицелился и начал стрелять: некоторые глянули, ощерились бодро и продолжили биться. Один боксер отскочил к веревкам ограждения, повернулся под вспышку и высоко воздел резиновый кулак. Я пошел дальше через здание и опять угодил на улицу.

— Где здесь туалет?

— Да вон, на площади трех дураков, — сказал старик в папахе.

— Трех дураков?

— Там памятник. Советский еще. Три бойца. А ты меня сфотографируешь? Сфотографируй — тогда дальше расскажу. — И он продолжил сквозь вспышки: — На этой площади трех расстреляли. После первой войны при Аслане.

Три грабителя. Шайтаны. Их вывели и расстреляли. А весь город смотрел. — Фотоаппарат снова болтался у меня на груди. — Вон туалет. Справа от памятника сарай стоит. Видишь? Бутылки вокруг...

— А зачем бутылки?

— Как зачем? Мы же мусульмане. У вас бумагой, у нас водой. Ты откуда приехал?

— Из Москвы.

— Сын у меня там. А другого ваши убили. Украли и запытали, а тело не отдали нам. Сфотографируй последний раз!

Навстречу вспышке он широко улыбнулся: сильное лицо, острый взгляд, белая борода, папаха, похожая на гору гречневой каши.

В сумерках я поймал попутку, и, как Умар предсказывал, всего за полтинник парень в спортивном костюме довез меня на окраину — в кирпичный дом.

Там до поздней ночи я ужинал с Умаром и Зайнап. Мясо, блины, коньяк.

Хозяин показал на шкаф с выцветшими корешками:

— Мои книги! Есенин, Лермонтов, Куприн. Сын читал. Убили сына. Когда первая война началась, мы в Ингушетию бежали, дети еще школьники были: сын и дочка, Адым и Ама. В вагончике мы жили, мерзли, голодали, а в дом наш бомба попала. Вернулись. Начали отстраиваться заново. И тут вторая чеченская. В феврале двухтысячного ночью ворвались в дом — в масках, с автоматами. Адыма схватили. Я кричу: «Вы кто?» Меня раз прикладом, другой раз, упал, бьют, сломали нос, ребра. Жену в сторону пихнули. Сына увели. Двадцать лет ему было. Он был обычный парень, книжки читал. Какой он боевик? Его в яму посадили, там, где авиабаза Ханкала. Один парень выжил и рассказал. Говорит: сутками в ямах сидели без еды, без воды и только гул слышали — это самолеты взлетают.

— Я об одном молюсь, — сказала Зайнап, издавая вздох, — хоть бы не пытали его. Так бы убили, и все.

— Да всех пытали! — перебил ее муж. — Что ты думаешь!

Я молчал. Наконец спросил осторожно: — А дочка? — Ама в милиции работает, — сказал Умар. — Беда у нас с ней, — сказала женщина. — Перестань... — махнул рукой Умар. — Да чего скрывать? Замуж вышла неудачно. Ребенка родила, а муж бросил. У нас это позор! Сволочь он. Его родня говорит: «Ваша во всем виновата!». Ребенка они и видеть не хотят. Такая хорошая девочка всегда была. И хозяйственная, и стройная, волосы густые, глаза — звезды. Живет в Аргуне с ребенком, с ним сестра моя, старуха, день проводит, Амочка в милиции своей. Мальчик. Зелимханчик. Такой умненький, веселый. Не знает он еще горя своего. Это как же — в Чечне живешь, а родной отец не признает!

— Славный, славный малыш, — засиял любяще Умар.

— Сейчас... — Зайнап ушла и быстро вернулась со школьной пожелтевшей тетрадкой. — Почитай! Это Ама стихи писала, еще в школе училась. Тринадцать лет ей было. «Брату». Читай! Я познакомлю вас еще!

— Вслух почитаешь? — спросил Умар строго.

Я взял тетрадь, и прочитал вслух:

Брат, кто виноват, что тебя нет, Гадкие свиньи взяли твой след, И где тебя найти теперь?? Я плачу, зачем нам столько потерь!! Зачем война пришла в дома,

Зачем украла тебя зима Россия, мы отомстим И сделаем из тебя дым!!!

— Из тебя? — переспросил я. — Из России?

— Маленькая она была. Сейчас так уже не думает, — сказала Зайнап.

— Ожесточение, — сказал Умар. — Столько людей поубивали. Приходили и убивали. За что?

— Послушайте, — сказал я, — А что до войны? Вы уж извините меня, когда всех, кто не чеченцы, убивали и выкидывали...

— Это бандиты, — ответила Зайнап. — И меня на улице остановили и обокрали. Время такое было: много разбоя.

— Обокрали. А русскую убили бы, да? — спросил я.

Умар опрокинул рюмку:

— Русские ваши у нас хозяевами ходили, — широким жестом он вытер рот и усы. — Я в деревне учителем был. Зинякова директор, русская. Со света меня сживала, придиралась. Сколько мы настрадались, помнишь? — обратился он к жене.

— Помню, помню! Письма в партию писали. Никакого результата. Всюду русские главными сидели.

— И что потом с ней стало? — спросил я.

— Русские в Грозном в центре жили, — продолжал он, словно не услышав, — в лучших домах, многоэтажках. Когда Россия войну начала — ваши первыми гибли. Бомбы падают, чеченцы из города, к родне, а русские так и остались в городе, в центре. Вы, русские, своих же молотили...

— Да чего говорить. Все равно не слышат нас... — Зайнап встала. — Укладываться уже пора?

Мы тоже встали.

В небольшой комнате я погасил свет и лег. «Ты в Чечне, ты в Чечне!» — пульсировало в голове, и мешало заснуть.

Дверь скрипнула. Я сел на кровати. Зажегся свет. Умар пошатывался. В руке пистолет.

— Не спишь? Пистолет был направлен мне в лицо. — Не сплю, — сказал я, жмурясь.

— Не бойся. Это дочкин. Она же милиционер. Познакомлю вас! Ну, спи, спи...

— Такое дело, — сообщил он за завтраком, — я тебя на сутки отдаю одному человеку. К нам сегодня родня соберется, дом заполнит. Ты с ним день проведи, переночуй у него, и вернешься. Его зовут Алхаз. Он мент, но человек хороший.

Мы сели в машину, в центре Грозного Умар представил меня Алхазу и уехал.

Алхаз был в милицейской форме и напоминал мартышку, поджарый, задирающий брови, веселые морщинки на лице. Он познакомил меня с другом-ментом по имени Леча — огромным и толстым, выпирающие губы и ноздри.

— Сосед мой и работаем вместе.

Мы покатили по городу в замызганных «жигулях». Позади Леча с автоматом. «Калаш» Алхаза у меня в ногах.

Алхаз тормознул, спустил окно и заорал на прохожую:

— Ты чего, чего ты, а?

Она от неожиданности отскочила в сторону. Он принялся ругаться на чеченском. Девушка сбивчиво и истерично что-то отвечала.

Он швырнул ей последнее слово, очевидно, обидное, скрипуче захихикал, погрозил пальцем, и мы поехали дальше.

— Что случилось? — спросил я.

— Не видишь? Разоделась, как шлюха. Стрелять таких надо! Если сигнал поступил, что женщина живет неправильно, мы к такой выезжаем.

— И? — Объясняем, как надо жить. Потом я заехал с ними в их отделение милиции, иссеченное пулями и напоминавшее военное укрепление. Полистал толстую тетрадь с последними уголовными делами: сплошь заявления о пропаже родичей.

Потом мы поехали на стадион. Это был особенный день: футбольный матч «Терек» — ЦСКА.

— Интересно, как наши болельщики здесь себя ведут? — задумался я вслух.

— Тихо, — сказал мент-толстяк. — Они на автобусе ехали. Им вчера в Ингушетии все стекла побили.

Мы пришли к стадиону за час до матча. Уже клубился народ. Кажется, сюда сбежалась вся мужская часть города. Бегом к стадиону двигались мужчины, юноши и дети со всех сторон. Группками. Хохоча. Они ломились через рамки металлоискателей. Но каждого обыскивали подолгу. Всюду чернели униформами и лязгали затворами гвардейцы Кадырова. Наконец, в сверкании мигалок, подъехал кортеж Рамзана. Это тот стадион, где взорвали его отца.

Весь стадион (в десять тысяч мест) был заполнен. Мы сели под центральной трибуной. Над нами в коричневой кожанке нависал Рамзан, он все время хватался за голову. Рядом в темносинем костюме переминался его верный сподвижник — ожесточенно-улыбчивый Делимханов.

На каждый пас толпа реагировала так, будто решалось дело чеченской чести. Люди вскакивали, горланили.

— У-у-у-у! — выл, сложив ладони трубой, старик.

«Терек» накатил на ворота противника. Гол! Стадион подлетел, как при взрыве. Рамзан запрыгал и замахал руками. Мир потонул в воплях новорожденных.

«Вывод войск!» — кричал кто-то. «Аллах акбар!» — гремело в ответ.

1:0. Трибуна болельщиков ЦСКА была тиха и неподвижна. Не фанаты, а манекены. Чеченцы повалили на улицу. Они неслись вприпрыжку, пели, обнимались, хлопали в ладоши, на лицах какое-то физиологическое удовольствие, будто каждый из них родил этот мяч.

Мелкий мальчишка, отчаянно вопя, с разбегу прыгнул мне на спину, и — что делать — я пробежал с ним пол-улицы. Рядом быстро двигались смеющиеся два мента — Алхаз и Леча.

Потом мы прокатились в Бамут — посмотреть место, где когда-то кипела жизнь.

Село, в свое время взятое в кольцо окружения и стертое с лица с земли, зеленело дикими привольными травами ранней весны. Травы колыхались среди каменных обломков. Напротив раскинулось обширное кладбище. Вместо надгробий — металлические флажки. Они позвякивали легко и мелодично. Множество безымянных могил с железными флажками. Так хоронят мучеников.

Мы катались дальше и под Гудермесом вышли на поле. Там всегда было поле, никаких следов жилищ. Сделав шаг в сторону, я обнаружил небольшой серый камень с темными именами русских солдат, которые здесь полегли. Зимой, во время второй чеченской. В снегах равнины. «Вечная слава!» — было написано. Светило солнце, пахло сырой землей, обвевал теплый милостивый ветер, и темнели полустертые имена. «Николаенко», «Морозов», «Ермаков» — три фамилии я разглядел и запомнил.

Мы пили с ментами вечером у них дома в Грозном. Они жили на одной лестничной клетке в пятиэтажке, изувеченной и обожженной, в которую угодило несколько снарядов. Не было отопления. Вместо этого Алхаз установил причудливое стеклянное устройство, прикрепленное к плите: внутри синел огонь. Устройство немножко нагревало квартиру. Еще у Алхаза был дом в деревне, где жили жена и трое детей, он рассказал, как однажды в Грозном пришли люди в масках и забрали с концами брата. Я понял, что это типичная здесь история. Леча жил с женой и тремя детьми в этом изувеченном доме.

— Когда первая война началась, мы все воевали, — говорил Алхаз, захмелев. — По улицам танки ползли, а мы их жгли. Кто ж это так воюет — танки на узких улицах... Мы друг другу по рации передавали: брат, погоди, не жги этот танк, он мой. Охотились, короче!

— На нас охотились, — сказал я мрачно. — Почему на вас?

— На русских потому что.

— Там не только русские были, — перевел разговор Леча. — Чуваши. Осетинский ОМОН вошел в село. Дядю моего замучили.

— Дядю? — Дальнего дядю... Пока мы пили водку на кухне, возле массивного Лечи возился его сын, двухлетний рыжеватый малыш. Он схватил чайную ложечку со стола и смешливо закурлыкал.

— Положил быстро, — негромко сказал толстяк.

Ребенок поднял глаза, столкнулся с отцовым взглядом и испуганно повиновался.

Я навел фотоаппарат и выпустил вспышку. — Иди, я покажу, какой ты получился! — Иди сюда водку пить! — вмешался Леча. Малыш подошел, отец обхватил его огромной рукой, прижал пушистую голову к своему широкому колену и стал тыкать бутылкой ему в ротик.

Ребенок скривился, издал плаксивую ноту и замотал головой.

— Что ты делаешь! — сказал я. Леча мазнул по мне презрительным взглядом: — Пусть привыкает! — Правильно, мужиком надо быть! — расцвел Алхаз. На следующее утро рано он вернул меня Умару, завез в кирпичный коттедж. Родня уже разъехалась, зато осталась Ама, дочь

Умара и Зайнап. У девушки был выходной.

Ама оказалась смуглой и длинноволосой, с пухлым ртом, крутыми бедрами и большими грудями.

Она посматривала так смущенно-игриво, что я заподозрил: не в жены ли ее мне приготовили.

— Вот Амочка предлагает в горы поехать, — сказала Зайнап извиняющимся тоном.

— В горы, — оживился я. — Мне надо везде побывать.

— Колдун там у них, — сказал Умар иронично. — Я человек прежней закалки. Плевать хотел на всю эту чертовщину. И то, что у нас мракобесие насаждают, я возмущен! Ты поговори с ней! — подбородком показал он на дочь. — Книжки забыла. Писателей забыла, ученых не знает. Верит всякой ерунде.

— Он не колдун, а целитель, — радостно сообщила Ама, — пап, и тебе надо к нему...

— Ага... Побежал...

— Он на меня руки положил и как будто внутренности мои перевернул. Все угадал, что болит. Даже сказал, где у меня родинка на спине. Он ясновидящий, будущее знает.

Зайнап с надеждой вздохнула.

— Нет, я с вами не поеду, — сказал Умар. — Это же самый юг. Там одна «зеленка» и всюду эти... партизаны. Мало ли чего стрясется. И ты не езжай больше, дочка. Ты же милиционер. Сережу похитят. Кто за тебя платить будет, Сережа? — спросил он без смеха, с раздражением. — А могут и на месте грохнуть.

Однако через полчаса мы уже ехали на такси — я и мать с дочерью.

Ехать надо было через всю Чечню, в горное селение Махкеты.

К обеду мы очутились на разбитой горной дороге, над которой нависал густой еловый лес. Закладывало уши, дорога была пуста, лес зеленел, непроницаемый и бесконечный. На одном из поворотов мы вильнули и вверх по тропинке, усеянной мелкими камнями, въехали в село. Машина встала, таксист остался ждать. Гуськом, по краю непролазного в лужах бездорожья подошли к дому — большому, светлому, дощатому. Возле дома сновали куры и толпились женщины, немолодые и тучные, с отекшими вялыми лицами.

— Пропустите нас, пожалуйста, — обратилась Зайнап, — это гость из Москвы.

Они не возражали и как-то безразлично расступились.

Но в доме пришлось ждать, потому что знахарь принимал у себя кого-то. Мы сидели на веранде, и я запомнил мальчика лет пяти. Он колол черную кошку, сидевшую на столе, деревянным кинжалом.

— Не надо, — сказал я.

Он продолжал колоть, не отводя от меня черных глубоких глаз. Я поднял фотоаппарат. Вспышка. Мальчик уколол ретивее, кошка мявкнула и спрыгнула под стол. Он взял со стола зеленое яблоко, вгрызся и принялся так расхаживать — яблоко зажато в зубах, в ручонке деревянный кинжал. Глаза его мерцали. Я снимал вспышка за вспышкой.

— У Амочки такой же красавчик, — сказала Зайнап. — Жалко папки у него нет...

Ама покраснела. — Го-ол! — раздалось со двора. Я подошел к окну. Женщины паслись у крыльца, а чуть поодаль,

на лужайке, ребятишки гоняли мяч. Я снова снял. Они вскрикивали вдохновенно:

— «Терек» чемпион! — Получчай! — Пас! — Мазила! Интересно, что они кричали по-русски, здесь,

в крайнем Веденском районе — самом неукротимом, на малой родине Басаева. Футбол. Ах да, Чечня выиграла вчера у ЦСКА. Чечня или Нохч. Дети Ноя.

«Эта земля населена детьми, — подумал я, — какие здесь дети выразительные! Дети здесь главные!»

Их много, безумно много. Я вспоминал грозненскую толпу. Подростки бешено стреляют гляделками. Женщина несет младенца, а тот несет внимательный мерцающий взгляд, словно боясь его расплескать. В облачных взорах стариков солнечными уколами вспыхивает подростковый раж, а затем глаза снова гаснут и становятся спокойными, как у совсем маленьких.

«Как там в Москве мой Ванечка?» — подумал — и сердце сжалось.

Знахарь освободился, мелькнула всхлипывающая тетка в черном, подхватила глазастого мальчика, который к тому времени уже обсасывал огрызок.

Мы с Зайнап и Амой вошли в темную и теплую комнату.

Знахарь был сравнительно молод. Плечистый крупный мужик. Лицо в черно-седой щетине.

— Откуда? — Смотрел просто, по-доброму, но и властно.

— Из Москвы, писатель, известный, — затараторила Зайнап.

— Очень приятно. Я Магомед. Бывший десантник. Сорок восемь лет. — Говорил он рублеными фразами, однако, не резкими, а смягченными, затихающими к концу. — Жил здесь всегда. В Москве никогда не был. Я мирный человек. Жена погибла под бомбежкой, сын остался со мной. С той поры и начались видения. Ночью вижу, что будет завтра, и через месяц, и через год. Лечить начал. Вот ты детей любишь, правильно?

— Правильно, — от неожиданности я схватился за фотоаппарат, но снимать не решился.

— Сын у тебя есть, правильно говорю? — Да, сын. — И еще будут сын и дочка. И у меня сын.

Однажды ночью пришли военные. «Ты кормишь боевиков! Поехали с нами, мы тебя расстреляем». Отвечаю: «Я всех кормлю. Кто постучится, еды попросит, любому дам». Выводят меня. Сын проснулся, ему двенадцать лет. Подбегает, прижался. Его оттолкнули, ведут меня и прикладом бьют, а сына отгоняют. Грузовик стоит. «Лезь!» Лезу в кузов. Сын за мной. Один военный вдруг начал стрелять. По камешкам, сыну под ноги. Сын отбежал, камешки летят и ноги ему рассекают. Два дня меня держали, били. Отпустили. Возвращаюсь домой. Тихо. Сын лежит ни жив ни мертв. Лицом в подушку. Я к нему: «Малик!» Он очнулся: «Папа? Живой?» И ну давай меня обнимать... Взрослый он уже, время летит. В Пятигорск уехал, в медицинской академии учится.

Магомед встал, забормотал молитву с упоминанием Аллаха, зашел со спины Зайнап, велел ей закрыть глаза и начал водить своими громадными ручищами, ее не касаясь.

— Можно вас сфотографировать? — спросил я.

— Можно, только осторожно, — хмыкнул он и под градом вспышек проговорил:— печень побаливает. Желчь. Застойные явления. Камни. Правда?

— Правда, — выдавила женщина.

— Жить будешь! Что еще? Ночами не спишь. Думаешь. Сильно печалишься. Тоска у тебя. Не переживай. Тот, о ком ты плачешь, в раю.

У женщины затряслись плечи, слезы покатились из-под закрытых век, она окунула лицо в пятерни.

— Ну, все, все. Ты теперь. Садись.

Мы поменялись с Зайнап местами. Стул, где она сидела, был горячим. Я покорно закрыл глаза, услышал заботливый голос:

— Дрался много в детстве. Падал. Но ничего не ломал. В детстве спортом занимался. Давно забросил. Мышцы подкачай. Не будь киселем. Простужаешься. Горло надо утеплять. Правда?

— Да.

— Недавно было у тебя потрясение. Но ты выдержишь. Уже справился. Надо меньше говорить. Не кричи. Криком ничего не докажешь. Горло слабое. Ты кто — писатель? Писать надо!

Я услышал его смех, открыл глаза, смеялась Ама, застенчиво и дробно, и Зайнап с мокрым лицом, и я рассмеялся, легко и дурашливо, как в детстве.

Мы расстались со смехом. Со смехом он отверг предложенные мной деньги. Со смехом крикнул:

— Следующий! К врачу!

Со смехом мы шли гуськом по краю расквашенной дороги, выбрались на мелкие камушки, те самые, подумал я, по которым стрелял военный, и они летели, рассекая ноги двенадцатилетнего подростка.

Такси ждало нас. Тронулись.

— За нами погоня, — сказал водитель безразлично.

— Ой, ох, ой, — заголосила приглушенно Зайнап.

Ама как будто окостенела.

Красная «девятка» мчалась следом, сигналила и мигала фарами. Среди ясного солнечного дня этот огонь фар был нелеп.

Мы встали на обочине. Тишина.

Неожиданно для себя я выскочил.

Из «девятки» вышел человек с автоматом, в камуфляже, на поясе нож. Рыжая борода, голый череп, жесткий прищур.

— Откуда сам?

— Из Москвы, — сказал я почти беззвучно и почему-то огляделся.

Кругом были горы, зеленеющие лесами. — И как Москва? Стоит? — Стоит. Он почесал нос указательным пальцем левой руки (правый лежал на спусковом крючке автомата):

— Я был в Москве, в девяностом, пацаном еще. Ты кто?

— Писатель.

— Стихи пишешь, писатель? Тимура Муцураева знаешь?

— Да. Слышал. Это певец ваш. — Какую песню любишь? По интонации я понял, что рыжебородый — поклонник Тимура, и память моментально и услужливо выдала простецкие строчки:

— «Не шутит больше и Афган, и Ягуар не в мире этом, с улыбкою ушел Аслан, навечно озаренный светом...»

Рыжебородый радостно оскалился. Снова насторожился:

— А что у нас делал? — К знахарю ездил. — К колдуну. Он грешник. Писать про него будешь?

— Да.

— А это тебе зачем? Дай сюда. — Потянул на себя камеру. — Не надо здесь фотографировать.

— Я пишу. И снимаю. — упрямо сказал я. — Вот и снимай. Снимай с себя. А ну!.. Я торопливо снял лямку через голову, он взял камеру на правую ладонь, взвешивая. Перекинул автомат через плечо. Ногтем отдернул крышечку, ловко извлек флешку.

— Держи! — протянул камеру, пустую: — Мы не воры. — И повторил с нажимом: — Просто не надо здесь ничего фотографировать. Ладно, езжай.

Я залез в такси. «Отпустил», — сказал я, и водитель сорвался с места. Зайнап твердила что-то вполголоса на чеченском. Ама так и костенела всю дорогу. Страх сделал ее еще привлекательнее.

— А я ничего не боюсь, — сказал водитель уже в Грозном, когда приехали. — Аллах захочет и позовет...

Этот таксист был невзрачный паренек в засаленной темной одежде.

— Понравился знахарь? — спросил Умар за ужином. — Говорю вам: все это мракобесие. Хотя в юности я русалку видел. На выселках в Казахстане. Скачу на коне, а баба голая, волосы длинные, седые, сидит на столбе и надо мной хохочет. Я от страха через коня перелетел.

Умар пустился в воспоминания. Мистические истории детства и страшные эпизоды войны переплетались, как бывает в мальчишеских россказнях.

— Отец объяснил мне мои страхи, — сказал Умар. — «Это дрожь твоей мужественности». Чтобы не быть трусом, знаете, чего не надо бояться?

— Воевать? — спросила Ама, а Зайнап вздохнула у плиты, где на этот раз жарила рыбу.

— Иди ты! — беззлобно махнул рукой Умар. — Не надо бояться жить. Мы жили все эти годы так, что каждую минуту ждешь смерти, а привыкли.

— Фотографии жалко, — сказал я.

— Радуйся, что тебя не прибрал, — сказал Умар.

— Конечно! — выдохнула Ама, она выпила, разрумянилась и в своем платочке, ладная, стала походить на матрешку.

В час заката я помогал Умару.

На железной лестнице я передавал ему оконные стекла, тяжелые и скользкие. В них отражался закат и огонь газового факела, пылающего неподалеку. Мы были в подпитии, но не хотели в этом признаваться оба. Стекло выскользнуло из рук хозяина, пронеслось мимо меня и разбилось на бетонном дворике.

— На счастье! — сказал Умар положенное.

Из дома вышла Ама и стала подметать. Она не спросила: «Кто это сделал?». Она вообще ничего не спросила.

Подметая, она на несколько мгновений подняла лицо.

«Как жаль, что мы никогда не станем мужем и женой!» — подумал я, видя, какая она красивая.

«И даже не поцелуемся», — мысленно добавил я.

К оглавлению

На войне

После того как в Чечне рыжебородый извлек флешку из камеры, репортаж не взяли в глянцевом журнале. «Без картинок не катит».

По-прежнему не было работы, я обходил издания — предлагал статьи, отказывали. А ведь несколько лет назад, пока я оставался просто писателем, все эти же люди мне радовались и сами уговаривали для них что-нибудь написать.

Тянулись месяцы отказов — из месяца в месяц. Если печатали, в следующий раз испуганно, а то и обиженно сообщали: «Извините, вам у нас нельзя». Позвали на телевидение, пригнали машину под окна, но, когда уже надел ботинки, перезвонили: «Вам у нас не положено». Но — о, бред! — история с приглашением на ТВ и даже машиной, деловито гудящей под окном, повторилась еще два раза! Я уже хохотал. Я говорил: «Лучше проверьте заранее!» — «Ну что вы, все прекрасно, вы желанный гость...» И все повторялось, перезвон, тот же девичий голос, однако отвергающий, суровый, как будто вскрылось, что я преступник...

Как-то накануне дня рождения позвали на официозное радио — поговорить о литературе. «Схожу, да, — подумал я. — Видно, оставили меня в покое, подарок такой». О том, что эфир со мной отменяется, мне сообщили по мобильнику на месте, когда тщетно спрашивал пропуск в окошке.

А потом было лето — и началась настоящая война.

И я полетел на войну. Занял денег у знакомых — и полетел. Не по чьему-то заданию, по своему хотению. Камеры у меня не было, только мобильник.

Сначала я приземлился во Владикавказе, оттуда доехал до Рокского тоннеля.

Возле тоннеля стояла толпа беженцев: женщины и дети, они ждали, куда их отправят дальше.

— Ты туда не езжай, там ад, — говорила женщина с растрепанными волосами. — У нас в деревне одни рыдают, а другие смеются. Я всю ночь в подвале сидела и плакала, а соседка моя, грузинка, рано утром вышла и кричит бодренько: «Молоко! Кому свежее молоко?»

Бодрое молоко было самым горьким воспоминанием осетинки, у которой колени стерлись в мясо, потому что она ползла прочь, прячась за камнями от назойливого снайпера.

У тоннеля я сговорился с военными. Дал тыщу рублей, и меня взяли с собой. Миновав пыльный тоннель, мы въехали на землю войны. Я сидел на снарядах в мчащем БТРе, зажатый телами солдат, в узкое окошко виден был черный дым горящих сел.

Остановились. — Снайпер! — заорали сверху. В люк попрыгали все, кто был на броне, мы захлопнулись, дышать стало окончательно нечем. «Чудовищный зверь, — представил я. — И я в его брюхе. Мы в его брюхе, первобытные люди. Проглоченные. Зверь ползет и мчит по древним пространствам. Биться с другими зверями». Пот заливал глаза, жар был температурным. «Тебе же все равно, — попытался я отвлечься, — ты же проиграл. Чего ты боишься? Что тебе терять? Ну, взорветесь, ну и ладно»... «Нет, я не против, — вмешался другой голос. — Пускай я и погибну, но на воздухе, на свежем воздухе, а не здесь, в потной темноте...» Неизвестность! Вот что самое тяжелое. Я читал про себя молитвы. «Господи, помилуй!» — молился я. И повторял все время первую строку молитвы: «Богородица дева, радуйся!» Миновали зону обстрела. В люк снова проникал воздух, было опять чуть просторнее. — Самолет! — заорали сверху. И опять прыжки, кто-то коленом надавил мне на живот, захлопнулись. Мы разогнались с дикой скоростью. — Надо быстро, тогда бомба не попадет, — сказал, отфыркиваясь потом, солдат, весь мокрый, как из воды.

Я закрыл глаза и увидел картинки. Обморок или странный сон? Я видел себя — разным. В основном — маленьким и летним.

Меня распихали и вытолкнули вон.

— Что это? — спросил я непослушным языком.

— Цхинвали! Я сел на пыль, в гильзы. Был день победы. Только-только грузин сломили. Грузия начала отступать. В городе не было еды и не хватало воды, но было вино. Сладкое и сильное, оно лилось, смывая кровь. В центре города испускали прощальный дымок три взорванных танка. Из черного окна осетинка, актриса местного сожженного театра, театрально рисовала мне смерть экипажа. Ближе к окраине, в районе «Дубовая роща» разлеглись убитые грузинские солдаты. «Негр!» — уверял ополченец про мертвого. А может, потемнел на солнцепеке грузин и стал африканцем? По убитым было видно, что они бежали вперед и вперед. В их застывших телах запечатлелась победоносная атака. Экипированные, оплавившиеся, ирреальные, это были словно бы тела космических пришельцев. «Может, сфотографировать?» — спросил я себя. И не стал.

Вернулся в центр. Прогулялся по тлеющей гостинице этаж за этажом. Заглянул в черные квадраты комнат, выжженных танковыми попаданиями.

Больница. Я шел по ее бесконечному прохладному подвалу, по кровавым тряпкам, среди сдвинутых парт и продавленных раскладушек, а на солнечной поверхности в ярких палатках, напоминавших о кемпинге, лежали раненые, которых извлекли на свет. Среди прочих мне запомнился один грузин с безразличным лицом. Казалось, и в беспамятстве он знал, что пленен.

День обволакивал запахом трупов, горькосладким и тошным... Голод, нехватка воды, бесконечные сигареты, жара, прокопченные руки ополченца, отломившие кусок черного хлеба... Вспоминаю, как подходили и обнимали местные: «Вы из России? Спасибо вам!» — и как шарахались от них некоторые журналисты и сиял, помахивая автоматом, юноша-доброволец из Ростова...

Я брел по дымной улице Сталина, навстречу вышел мужик и позвал за собой. Мы вошли во двор. Так я попал в компанию ополченцев.

Синела гора, откуда ночью стреляли, а до этого оттуда стреляли и днем и ночью. Один дом, одноэтажный сарай, был снесен прямым попаданием снаряда, там чернел обугленный хлам. Другой, побольше, двухэтажный, каменный, поделенный на квартиры, стоял целехонек, но закопченный. В подъезде мешались поминки и праздник. Подъезд был забит мужчинами. У каждого — автомат в ногах. Громкая старуха иногда спускалась к нам общаться. Они все говорили между собой на своем языке.

Помню, один пацан так ошалел от вина и братства, что внезапно побледнел, оскалился и передернул затвор. На него зашикали. А потом старший, седой щетинистый мужик, тот, что позвал меня сюда, к ним, предложил вырыть могилу для соседки. Беременную убило осколком на огороде, когда сарай взорвал снаряд. Тело должны привезти из морга. Он спросил: «Кто поможет?» — и провел по мне пьяными внимательными глазами.

— Не надо никуда ходить. А то вас сфотографируют! — вмешалась старуха.

— Кто нас сфотографирует? — возмутился мужик. — Тихо щас. Разве не слышишь: тихо совсем?

— Снайпер есть, — сказала она упрямо. — Снайпер ночью бил, отсыпается... — Может, сейчас проснулся как раз... — Да не каркай!

И они забранились на своем языке.

Где муж убитой и жива ли родня, я не стал узнавать. Действительно ли это была беременная соседка и ее должны были привезти, я так и не узнал. Оторвался от пластмассовой бутылки вина, которую передавали друг другу, встал со ступеней подъезда, ноги тяжелы, вышел в зной. Мужик принес две лопаты, мы начали копать.

Мы очень скоро перестали разговаривать. Сырые и слепые от пота, мы копали, копали, копали, иногда я раздраженно дергался лицом или телом на муху, не выпуская лопату, и, наверное, я так же дернулся бы в первую секунду, когда б меня ужалила пуля с близкой горы. Впрочем, нас сменили, мы вернулись в прохладу подъезда, я сел на ступеньки лестницы и сам не понял, как вырубился. Проснулся то ли через минуту, то ли через полчаса, встряхнул головой, усилием воли встал, сделал глоток, побратался с каждым, вышел (яму все еще рыли) и пошел со двора вниз по расстрелянной улице Сталина.

Руки ныли, настроение улучшилось. Меня не сфотографировали. «Все-таки это очень здорово, что я жив!» — подумал я.

Смеркалось. В штабе русских войск я пожрал тушенку. Чеченцы из батальона «Восток», бородачи, подходили по очереди к пышно бьющему шлангу и омывали голые торсы и шли к себе в железный вагончик. Чеченцы только что вернулись из боя.

Мгновенно похолодало. Я пошел спать в некое помещение вроде спортзала. Люди лежали вповалку. Пол был ледяной. Я сжался, колени к подбородку, накрылся свитером, сумка под ухо, а все же дрожал всю ночь. Озноб будил. Ухало орудие и чмокал снайпер. Орала коза. Жирно спорила жаба.

Всю ночь мне снился Ваня, сынок. Как будто он скачет на большом диване и кричит свои любимые боевые кличи: «Тарин-татарин! Таринтарин-тарин! Диндля! Бомбля! Тутсик!» Под утро ребенок почему-то превратился в котенка.

Утром во дворах опять зарывали убитых, в зелени, в цветах. Приходил покой, но звал хаос.

Кочевая волна неслась вперед — из Осетии на Грузию.

Мне хотелось увидеть, что там, на той земле. Я выбрался из Цхинвала. На КПП стоял дагестанец-миротворец, помыкавший срочниками. Он угостил трофейным грузинским пивом. КПП — бетонная коробка в щербинах от пуль и без стекол. Всю прошлую ночь их обстреливали. Дагестанец нервно хихикал. Он поведал, как началась война и он уходил, ползком, сливаясь с бурьяном, под шквалом огня.

— Друг, — сказал я. — Хочу дальше!

— Просьба друга — закон, — он нервно подмигнул.

И через пять минут он тормознул «жигуль». — Это мой друг! Так я оказался в машине, наполненной юнцами. Шпанята, по возрасту старшеклассники. Летели в Грузию — отмечать победу. Я сел на почетное место — спереди, рядом с водилой.

— Гори... Хочу Гори... Я и не видел никогда, что за Гори такой... — вздохнул один мечтатель и родил лозунг: — Гори, гори!

Грузия встретила развратным комфортом. Лужайки, виноградники, теннисные корты, рестораны. Узорчатые, как лоза, надписи дублировались на английском. С первых минут дохнуло пожаром. Я высунулся в окно и в мобильник стал ловить кадры.

Чем дальше, тем гуще пылало, и тем больше было машин, и тем чаще из машин торчали стволы, и вот уже стрельба заслышалась. Каждая тачка сигналила, из каждой аукался ликующий клич — это был знак: свои. Разливалось ожидание в духоте: когда же напоремся на чужих?

Мы мчали, а я зорко наблюдал и чпокал. Мертвый старик в костюме физкультурника на пороге магазина. Я чпокнул и подумал: несчастный. Потом подумал: получилось ли фото. Посмотрел. Нет, смазалось. Вот мужики курят на бензоколонке. Чпок. Мужик в камуфляже выскочил из виноградника, сжимая автомат, из-под ног врассыпную ринулись белоснежные куры. Чпок.

Я чпокал, смотрел, что получилось, и попал на снимки сына в том же мобильнике. И в который раз увлекся. Я берег фотографии Вани от чужих глаз, но снимал Ваню постоянно. Вот он стоит в бело-голубой пижамке внутри кроватки, правой рукой держась за деревянную решетку. Рот раскрыт в улыбке, волосы трогательно острижены, прищуренный взгляд маленького сказочника. Вот в коричневом свитере, подавшись вперед, ждет сигнала к атаке, оскалены зубки, глаза устремлены куда-то вдаль, волосы растрепаны, как трава: вылитый Нестор Махно. А вот он в шубке и шапке, прост, но лукав, глядит шаловливо и небрежно, увлеченный другим. Ему хочется расшвыривать снег и бегать от сугроба к сугробу: «Привет, медведь!», «Привет, верблюд!»

Водила завопил. Завизжали тормоза.

В дыму проступил танк. Подле брошенные машины. На асфальте, странно напряженные, замерли тела. Было впечатление, что лежащие приготовились отжиматься. Я снова стал снимать через лобовое стекло. Безостановочно чпокал на мобильник, как бы немного потеряв рассудок. Мне показалось, что это непрерывное чпоканье выстраивает стену между моей жизнью и происходящим.

— Ты зачем убивал людей? — кричал кто-то. — Я не убивал... Нас окружили автоматчики. Я медленно вышел. — Русский? — недоверчиво смотрел с брони офицер. — Мобильник? Нокиа? Крутой! Слышь, куда звонишь? Никто не поможет... Дальше нельзя, слышь.

Моих попутчиков положили на асфальт к остальным.

Офицер был похож на певца Гарика Сукачева.

— Мы добрые, защитили их. Мы здесь с Америкой воюем. Слышь, обезьяну возьми!

Горбясь, из-за танка вышел смуглый мужчина в синей майке. Сквозь темень лика пробивалась белизна страха. Он протянул мне измятую бумагу. Там было написано «Кто прав/виноват? Русские? Грузины? Осетины? Не знаю?». Он проводил опрос.

— Откуда?

Он воздел черные брови в стиле мистера Бина.

— Вэра ю кам фром? — Бразилиа! Бразилиа! — Из Грузии чудила перебежал, — сказал кто-то из солдат. К танку подскочил парень, увлекая за собой девчонку. Он истово и неотступно тискал ее за сиськи, этим объясняя, что она его. Грузинская пара. Их офицер пропустил по направлению к Гори.

Где-то близко заиграла стрельба. Русские скрылись в танке. Осетины вскочили. Стрельба пропала.

Отдельная история, как я вдвоем с бразильцем покрыл дорогу обратно до Цхинвала.

Через часы нас, одуревших от дыма, огня, выстрелов, подхватили в трофейный бумер наши спецназовцы.

Они много хохмили, славные парни.

На скорости они высадили лобовое стекло прикладами.

Я прикрылся, а бразилец замычал. Ему рассекло щеку.

...Война — это каша. Уверен, любая война. Даже самая справедливая. На войне побывав, чувствуешь стыд. Как будто виноват. Ты уезжаешь, а они, все, кого видел, остаются.

Про настоящую войну много слов и не скажешь.

К оглавлению

Как я уволил друга

Яне мог оставаться на месте. Я понял, в чем дело. Как герой сказки, я искал правду. Хотел узнать что-то важное, чтобы жить дальше.

И вот, снова ехал. За окном поезда тянулась бескровная северная Русь: болота да кусты. На остановках набегали белые северные собаки с выпирающими ребрами и тявкали, задрав мученические морды.

Я приехал в Северодвинск на закате. Меня встретили друг Андрюха и его друг Эдик. Андрюха — ладный голубоглазый парень со скуластым спокойным лицом. Эдик — почти альбинос, высокий, все время подпрыгивающий. Он бодро подпрыгивал, ожидая на перроне, подпрыгивал и по пути к машине, как будто его тянуло в небеса.

Мы сели в кабаке и взялись за графинчик водки, мясо и соленья. Эдик начал живописать кошмары своего строительного бизнеса.

— Сергун, наконец-то ты догнал: надо ехать, — он перегнулся ко мне через стол. — Людей послушать, записать, что говорят... Я твой читатель! Помнишь, письмо прислал, когда тебя с выборов сняли! «Ленин, Соловки» — это я был.

— Он на Соловках родился, — сказал Андрей.

— А почему ты Ленин? — спросил я.

— Если ты проедешь всю Россию, тебя никто и ничто не остановит, — продолжал Эдик. — Никакая клевета. Я видел в Интернете: как же они бесятся, что нет у них над тобой власти! Пишут, что наркоман, ха-ха. Я же читал твою книгу «Ура!». Там же наоборот — за жизнь здоровую. Я после «Ура!» курить бросил, бегать начал.

— Это правда, — Андрей кивнул.

— Как я узнал, что с выборов тебя сняли, — опять закурил. — Эдик в подтверждение выудил сигарету из пачки и завертел между пальцев. — Сергун, ведь они запретить встречи с тобой не могут. Это встречи читателей и писателя... — бросил сигарету. Покатившись по столу, она остановилась на краю.

— Ленин? — снова спросил я. — А почему ты Ленин?

— Я раньше картавил, в детском саду. Потом перестал, но кличка-то привязалась! В школе не картавил, и все равно Лениным звали. Сам знаешь: один сказал, все повторили! — он хлопнул ладонью по столу, и сигарета сорвалась в пропасть.

— У нас город маленький, — загадочно согласился Андрей.

— А вот теперь лысею... — Эдик погладил себя по голове.

После ужина мы разошлись: Эдик пошел пешком к жене и грудной дочке, а я пошел к Андрюхе домой. И нас, и Эдика, хотя мы шли в разные стороны, ждали в пути одинаковые тьма и ветер. Море — не в силах дотянуться водой — гнало по улицам огромные волны ветра.

Вообще-то, у Андрюхи тоже была дочка, но уже полгода он жил один. Жена ушла к местному стоматологу и дочку восьми лет увела с собой.

Мы сели на кухне над пожелтевшей синей клеенкой и принялись пить чай. Говорили о литературе. Андрей — критик и публицист, много пишет и печатается. Уже полгода он работал в пресс-службе городских депутатов, за счет чего и жил. На те два дня, что я в городе, ему дали отгул, начальник — понимающий, книгами интересуется. «Я вас познакомлю завтра», — сказал Андрей, и мы перешли к семейной беде.

— Она не в него втюрилась, в бабки его... Я тоже не бедняк, но где мне угнаться за стоматологом? Черт бы с ней. Обидно, что дочку спрятала. Я мою Катю не видел месяц, просто не давали видеться. Только я в суд собрался, вдруг встречаю: жену и этого гада... У нас же город маленький. В ресторане их встретил. — Андрей рассказывал кротким голосом. Лицо оставалось добродушным и неподвижным. — Я подошел и говорю: «Встань». Он встал, и я выбил ему зубы.

— Все зубы?

— Много... Много зубов. — Андрей впервые усмехнулся. — Прикинь, зубы выбил стоматологу! С одного удара.

Я мельком глянул на руки товарища: большие и мягкие, они беззлобно и как-то скорбно лежали возле чашки с чаем, из которой шел пар.

— Ты силен...

— Не, мы с ним одной комплекции. Гнев придал мне силу. Я хотел разок двинуть. Но вот что получилось. Пришлось оплачивать ему новые зубы.

— Интересно, он сам их себе вставлял?

Андрей ответил скромным матерком — в том смысле, что не знает.

— Дочку увезли неделю назад. В Гатчину, под Питер. Туда они переехали. Отпуск возьму — поеду, навещу. — Хлебнул из чашки и замолчал в тяжелом раздумье, точно бы смакуя кипяток. — А у тебя как? Видишь сына?

— Вижу. — С Аней не наладилось? — Не особо. — Понятно. На следующее утро мы пошли на завод. Нас сопровождал малословный приземистый человек. Этот мэн из эфэсбэ должен был контролировать наши передвижения по заводу. Он следил, чтобы мы не сделали фотографий. Главным секретом завода было то, что живет он, дай Боже, вполсилы. И все равно здесь было здорово и великолепно! Все же здесь работали рабочие — на этом Севмаше, возведенном некогда зэками на месте древнего монастыря среди болотистых земель.

Я ходил по трехэтажному цеху, под ногой гуляла доска. Огромная посудина высилась, стиснутая деревянными переходами, в шуме и гуле, среди бликов электросварки, напоминавших об усердии папарацци. На воздухе ее ждал док, куда она выползет, прежде чем двинуться дальше — в Белое море.

В порту завода, ласкаемые морской водой, высились еще две лодки. Их перестраивали для Индии. Эфэсбист пробормотал: «Дальше не надо», но через мгновение лицо его разгладила тоска, он махнул сухой рукой, и мы подошли вплотную.

Железная громадина чернела на фоне нежаркого тускло-солнечного дня.

К громадине спешили рабочие в синих халатах. Темные и светлые, парни и девчонки, они увлеченно, грубо спорили и дружно хохотали. Кровь с молоком! В их восторге была причастность к тайнам. «Может быть, к тайне смерти?» — спросил я себя, и ответил: «Вряд ли!».

Я обратил внимание на одну девушку: сиреневая косынка, черный вихор. Дерзкая и радостная, пропитанная атомной радиацией, она веселилась и спешила со всеми. Вдруг я ощутил ее превосходство, слабость свою от того, что не могу ее остановить, пригласить на свидание. Она была недоступна. Идущая походным шагом туда, в секретные внутренности, в железные недра, окруженная товарищами... Но что мне мешает? Почему я не могу с ней познакомиться, если она хороша?

— Эй! Привет!

Она глянула через плечо, заинтересованно, без удивления. Надо же, поняла, что это ей кричу.

— С персоналом не разговаривать, — эфэсбист взял меня за локоть.

Рабочие удалялись.

На улице у завода нас с Андреем ждал Эдик. Он был свеж и доедал мороженое. Сели в тачку.

— Ну что, Ленин, бодрячком? — спросил я.

— А знаешь, кто ты? Я придумал! Вчера не спалось, дочка хныкала, и придумал, как тебя зовут. У тебя же имя с фамилией рифмуются! Не знал? Сергун Шаргун! Каково? — Он оторвался от руля и хлопнул в ладоши. — А?

— Веселые вы здесь, в Северодвинске, — сказал я. — Может, от недостатка кислорода?

— Унасдвасостояния:илиспим,илиржем,— подтвердил Андрей.

— Иногда во сне ржем, — сказал Эдик.

Мы прибыли в главную газету города, где настороженно и с любопытством меня приветствовал главред, маленький, пухлый, умный. В сборе была вся редакция, в основном — крупные тетки и худосочные девушки. Нас всех сфотографировали. «Вы знаете, раньше наш город назывался Молотовск», — сообщил мне главред доверительно.

Потом следовала встреча в еще одной газете, более свободной. Но штат ее оказался таким же, как в предыдущей: упитанные тетки и тощие девушки. Главный редактор был похож на дикого кабана. Приглядевшись, я обнаружил, что щетина маскирует шрамы, а один глаз под стеклышком дымчатых очков затянут розовой кожицей.

— Чего он такой покоцанный? — шепнул я Андрюхе.

— Напали на него в подъезде, — объяснил друг шепотом, — порезали всего...

Когда кабан заговорил, то внезапно превратился в птенца, трогательного, наивного и растерянного. Я обнял его на прощание, бережно.

Потом мы поехали на сайт. В кирпичном коттедже я записался на видео для интернетсайта города. Вчерашний телеканал превратился в сайт. Хозяин, бородатый мужик по имени Влас, был понурым. Из глубины коттеджа вышла его стройная жена по имени Марта, нервная блондинка с яркими губами и когтями. Они рассказали, что канал задавили, а посещаемость сайта пока сто человек в день. Вся жизнь с нуля. Я выпил с бородачом по стакану виски, присоединились Андрей и Эдик, даром что за рулем.

— Я всегда безо льда, — просипел Влас. — Какой лед? Разве мужик пьет со льдом?

Только тут я просек, что он погружен в запой.

— Я — мужики пью со льдом, и чо?—нагло спросил Эдик.

Блондинка смотрела на них горячими глазами, так, будто они сейчас подерутся, причем не из-за льда, а из-за нее. Но все обошлось.

Следующей остановкой был вуз. Филологическое отделение. Препод (приятель Андрюхи и Эдика), молодой, бравый, с подкрученными черными усиками, собрал полный зал. Почти все — студентки.

Я им рассказал несколько баек о литературном ремесле. Вспомнил, как однажды увидел в телеящике клип премии «Дебют», послал туда любовную повесть в большом желтом конверте и победил, обыграв сорок тысяч соперников. А до этого, вспомнил я, еще не умея читать, уже писал — брал книги и перерисовывал буквы. А еще раньше, двухлетний, вскочил ночью в люльке и прозвенел в ответ на желтый свет, бьющий между штор: «В моем окне живет луна. Какая твердая она!»

И я предложил всем задружиться в Одноклассниках, Контакте и фэйсбуке. Я знал: это лучший прием для вербовки новых союзников. Многие немедленно извлекли телефоны и склонились над ними, очевидно выходя в Интернет и направляя запросы о дружбе.

— Можно у вас спросить... — когда юная толпа с шумом выплеснулась вон, ко мне подступила девочка. — Я хочу написать сказки. В голове уже есть, а на бумаге еще нет. — Она была в черной футболке, черноволосая, с темными губами, как будто ела чернику.

— Ты гот? — Я подмигнул.

— Нет. Хочу стать эмо. — Хочешь? — Это Пастухова Люба, — сказал препод. —

Вот какие оригиналы у нас водятся! Прочитала Бориса Шергина, сказителя нашего незабвенного, и влюбилась в сказки.

— А можно с вами пообщаться? — Девочка смотрела на меня пристально и верно.

Милая и нежнокожая. Ее беззащитность только подчеркивали эти черничные губы.

— Вечером приходи в кабак, — сказал Эдик. — «Беломорье» знаешь? Ну вот. Там в восемь.

— А вы про сказки расскажете? — Она смотрела мне прямо в глаза.

— И расскажем, и покажем, — отозвался Андрюха с пасмурным смешком.

— Смотри, много не пей, — препод ревнивым, как мне показалось, жестом взъерошил ей волосы: из черной гущи выбилась синяя прядь.

Андрей, Эдик и я решили погулять до вечера. Усиливался ветер. Ветер поднимал и разбрасывал сор. Ветер бился — крест-накрест, отряд на отряд.

На миг замирал, но потом налетал как-то искоса, из-за угла, сильный и рубящий, словно кавалерия призраков. Каменные пятиэтажки, ветхие, многие с облупившейся (почему-то зеленой) краской смотрелись диковато. Их стены и их углы говорили о неотступных и грубых ласках морского ветра. Эти бедные дома выглядели зловеще! Их ласкали и мучили, лапали и рубили. Призраки бились с призраками за каждый дом. Бедные-бедные дома, принадлежащие ветрам, а не людям!

В «Беломорье» мы заявились уже в половине седьмого, не вполне в себе от ветра.

Таким образом к восьми вечера наш стол был уже разгоряченным и лихим. Нас объединило отчаяние, непонятно откуда взявшееся. Эдик рассказывал про строительный бардак, потом про баб, матерясь с каждой рюмкой все чаще и жестче. Андрей не утерпел и закурил сигарету, хотя последний раз курил лет десять назад. Не выдержав прилива тоски, и я закурил.

Люба пришла ровно в восемь. Она была в голубом джемпере, да и губы не темные, а обычные, розовые.

— О, привет хиппарям! — Эдик взял ее за плечики и усадил.

— Не обижай, — попросил Андрей.

Она стала расспрашивать меня про сказки, не замечая ни Андрея, ни Эдика. Она замедленно и широко облизнула губы, вероятно, преодолевая смущение. Какие сказки я читал в детстве, люблю ли сказки теперь, сочиняю ли сказки для сына или чужие ему читаю?

— Завтра мне уезжать, — сказал я. — Ты знаешь Андрея? А ведь он хорошо разбирается в литературе. И живете вы в одном городе. Пообщайся с ним...

— Я добавила тебя в Одноклассниках. Можно тебе писать?

— Ты сказки пишешь? — спросил Андрей. — Эй! — он ткнул ее пальцем. — Я говорю: сказки?

— Да, — бросила она, и снова повернулась ко мне, вбирая жадными очами.

Я представил: уеду, а от нее последует атака эсэмэсками и сообщениями в Интернете. А дальше закипит ее обида... Девочке жить здесь, в этом продуваемом ветрами городе, и вряд ли мы еще раз увидимся.

Я перевел глаза на друга. Друг опрокинул стопку, вытер губы кулаком, размашисто, будто репетируя зубодробительный удар. Если я сейчас отвечу ей вниманием и мы переспим у Андрея в холостяцкой квартире, где недавно звенели голоса его жены и дочки, будет в этом какая-то теплая и мутная подлость. Другу она нужнее — вот!

— А Андерсен тебе нравится? — протянула Люба тоном просительницы.

— Спроси-ка у Андрюхи, — я резко встал из-за стола и пошел в туалет.

Когда я вернулся, у них был вид довольный и растерянный, словно они только что поцеловались. Друг, красноватое лицо, расстегнутая на три пуговицы рубаха, обнимал зарозовевшую сказочницу и бормотал о чем-то негромко, она хихикала, слегка отстранялась и сразу же двигалась обратно. На меня она не смотрела. Секундно выстрелила зеленоватым глазом — пулей презрения — и опять захихикала, повторяя: «Да?», «Правда?», «Что ты говоришь...» Резкая перемена, случившаяся с ней, пока я был в туалете, меня несколько уязвила.

— Люба, а помнишь у Андерсена, — сказал я игриво, — «Девочку, наступившую на хлеб»?

Она продолжала внимать моему другу, точно бы другие звуки для нее исчезли.

— Люба-а! — повысил я голос. — Нет, — бросила она зло. — Что — нет? — Чо надо. Слушай, отвянь. Андрей, блаженно ухмыляясь, сжимал ее все

решительнее. «Гопница. Сучара», — пробормотал я в рюмку и опорожнил залпом. — Любань, ты что же: обиделась? — Не ревнуй, братуха. — Эдик нагнулся ко мне через стол: — Пускай воркуют, блин. — Он понизил голос: — Андрюхе щас тяжело, у тебя в Москве этих баб залейся, а у нас...

— У нас город маленький, — сказал в тон Андрей о чем-то своем, Люба хихикнула, и Эдик, заржав, окинул меня задорным взглядом:

— Во!

— Ой, — Андрей посуровел, извлек руку, лежавшую между диваном и девушкой, и начал вставать: Борис Степанович...

Вытянутый человек в сером костюме осклабился, внимательно и близоруко разглядывая стол, и спросил треснутым голосом:

— Празднуем, молодежь?

Они обнялись с Андреем. Друг распахнул объятия и бросился на пиджак, как в море.

Со стороны пиджака заработала желтая узкая кисть, которая похлопывала Андрея по спине.

Затем желтая кисть была протянута мне, и треснутый голос сказал:

— Очень-очень рад знакомству. Я начальник Андрюши. Много о вас слышал.

Эдик при виде нового персонажа замкнулся. Может быть, сквозь растущее опьянение просек, что не стоит буянить при шефе друга.

— Ладно, почапаю! Доча плачет. Без папки не засыпает, — он уронил на стол купюру и пошел качаясь.

— Ленин, — вздохнул Андрей, и Люба хихикнула.

Через некоторое время за столом добавились трое: два сослуживца Андрея, один пришел с женой. Они скромничали.

— Хорошо, что вы ездите. Где уже бывали? — спрашивал участливо Борис Степанович.

— Везде почти. В Чечне. В Осетии.

— Очень интересно. Ну как, египетские казни закончились? Не теснят вас? Я ж тоже по молодости пострадал. Стихи писал. Одно такое по тем временам было горячее! Хотели из комсомола выгнать.

— Можно, я вас сфотографирую? — спросил круглый бритый парень, оставил жену, пухлую мелированную блонди, к которой я переместился.

Щелкнул. — Ближе! — крикнул он.

Его жена касалась меня сиськой сквозь блузку. Зачем-то я сжал ее колено. Она не вырвалась. Я перебирал по колену пальцами.

— Теснее, ребята! — взывал парень. — С-ы-ы-р!

Мне захотелось большего — схватить его жену за сиську.

Андрей блаженно, шире всех улыбался, как именинник. Он молчал, жмурясь, а Люба, вдруг, вероятно, захмелевшая, принялась ласкать и вылизывать ему ухо проворным язычком.

— Не давят вас? — гнул свое Борис Степанович. — Не зажимают?

— Да вроде нормально все. — сказал я. — Надеюсь, что нормально. А что?

— Хороший Андрюша парень. На повышение у нас пойдет. Какой молодец! Вас вот пригласил! Были уже встречи? В газетах? Как студенты наши?

— Студентки, — проговорил я и посмотрел на Любу.

Она тоже на меня смотрела: косилась, продолжая целовать и лизать красное, со спелой мочкой ухо моего северного друга. Нет, вражды не будет. Андрей краснел лицом, ушами, грудью в проеме распахнутой рубахи — то ли от неловкости, то ли от удовольствия, то ли от выпитого — или от всего вместе.

Я отвел взгляд и еще выпил.

— Она — гот, — произнес я с трудом. — Знаете, готы — это те же гопники... Гот-стоп...

Борис Степанович понимающе щурился.

— Ой, не гот, — спохватился я, — Эмо!

— Играет молодежь, вот и до наших окраин эхо докатилось, — ответил Борис Степанович поэтично, со скрипом и прищуром.

В тот вечер он почему-то не выпил и даже не съел ничего.

Было темно, ветрено, и нас осталось трое. — А ты нормальная девчонка! Я думал, левая какая-то, — бормотал Андрей. — А ты такая клевая!.. Я думал — ты того, а ты нормальная! — Повернулся ко мне и просипел: — Без обид? — и нырнул лицом в ее лицо. Они целовались, рискуя упасть. — Я забыл мобильник, — вспомнил я. — Подождите. Бросился обратно, преодолевая ветер. Вбежал в ресторан. Звук музыки стал раз в пять мощнее, чем раньше.

Наш столик был уже прибран.

— Мобильник! Потерял! — заорал я по складам, подскочив к бару.

Женщина за стойкой, костистая, светлая, в белой рубашке, закачала головой и по складам растянула губы:

— У нас нет... Я беззвучно растянул рот в плохих словах. Мобильник со множеством снимков. С войной осетинской. С моим сыночком. Свистнули... Бес вас подери. «Небось, и музыку громче врубили, чтобы следы замести», — пьяно подумал и стремительно пошел от бара к выходу. А что, если друг уже растворился с Любой во тьме? И как быть? Что делать без телефона? Искать гостиницу? Денег хватит? Все это я обдумывал, выходя во мрак, однако никуда они не делись.

Двое качались, слипшись в поцелуе, облитые синим огнем ресторанной вывески.

— У меня телефон свистнули.

— Забей! — вынырнул Андрей из поцелуя, а Люба хихикнула, словно квакнула.

Возле дома Андрей зашел в ночной магазин и купил бутылку шампанского. На улице долго крутил. Пробка ухнула во мрак и ее унесло.

Он сделал долгий засос и передал бутыль подруге. Люба глотнула и передала мне.

— Да ну! — сказал я.

В квартире мы сразу разделились. Андрей залег у себя, Люба ринулась в ванную.

Я сел в другой комнате и уткнулся в Интернет. Не вставая со стула и не отрываясь от монитора, стянул с себя одежду. На сайте «Одноклассники» со мной хотели подружиться девятнадцать северодвинских студенток и четыре студента.

Пока я подтверждал дружбы и доходил до чернявой виртуальной Любы, слышно было: она принимала душ, а потом прошлепала из ванны к Андрею.

— У тебя есть презервативы? — спросила она громко.

«Привет! Ты такой милый! Спасибо за это! До скорого!» — писала мне она в Интернете. Сообщение было послано в 19.19, меньше часа оставалось до ее прихода в ресторан, где она достанется Андрею.

За стеной звучали ее всхлипы и вздохи.

А не специально ли она так громко стонет? Чтобы услышал! Зачем ей это?

Встал, прошелся — от зашторенного окна до дверей. За стеклом шкафа среди сервиза торчали бумажные квадраты: изнанки открыток — поздравления маленькой девочки отцу с днем рождения и Новым годом. Очевидно, написанные еще тогда, когда семья не разрушилась. «Папа, я тибя люблю! Буть здров и люби мама и я!» — карандашные разноцветные квадратные буквы, некоторые повернуты не в ту сторону.

А напишет ли сейчас такое эта девочка?

Я погасил компьютер. Разделся и улегся лицом к стене, из-за которой все еще звучали поморские плачи студентки, монотонные и унылые. Заснул я мгновенно.

Разбудил меня шум. Я вскочил с дивана, посолдатски сложил белье в две ровные стопки, и вышел на кухню в трусах. За столом сидел Андрюха, темно-синий костюм, розовый галстук.

— О, нарядный! — Я присвистнул. — В ЗАГС собрался? А где невеста?

— Ушла только что. А я — на работу. — У тебя же выходной... — У меня проблемы. — В чем дело?

— Шеф только что звонил. Сказал: «У тебя проблемы». — Друг плеснул в чашку остатки шампанского из бутылки, отпил и поморщился: выдохлось.

— Фигня, — сказал я, — он же приличный, твой шеф.

— Я вчера ему не хамил? Все хорошо было?

— Хорошо, — сказал я, и это шершавое слово напомнило мне, что хочется воды.

— А ты, извини, Серый, не хамил ему? — Не хамил. Андрюха, есть вода? — В чайнике прохладная. — Друг встал: —

Поеду, узнаю, а ты подожди. — Как Люба? Очаровала? Он вяло махнул рукой, дверь хлопнула. Жадно глотая воду, в окно с расстояния пятого этажа я увидел его ладную фигурку, которая стремглав понеслась серой улицей, подгоняемая и обгоняемая ветром, все дальше и дальше...

Он вернулся через два часа. Прошел на кухню, сел. Восковое неподвижное лицо.

Поднял чашку, взболтнул, равнодушно влил в себя погибшее шампанское:

— Уволили. — За что? — Говорит: был звонок. — Откуда? — Говорит: был звонок: «У вас Шаргунов в городе? Это вы его принимаете?» — Бред какой, — сказал я устало. — За что они меня так ненавидят? — Теперь и меня, — вздохнул Андрей. — Я никогда не видел шефа таким. Глаза, как у безумного таракана. «Это ты Шаргунова пригласил? Ты хоть знаешь, кто он такой на самом деле? Прощайся с должностью!» Он даже руки мне не подал. Позвал Коляна, сотрудника нашего, ну он вчера с женой приходил. Говорит: «Где фотоаппарат?» — «Дома». — «Марш домой. Принеси мне в кабинет, и все фотографии с Шаргуновым стирать будем. При мне. Чтоб я видел». А мне бумагу и ручку протягивает: «Ставь дату и подпись, бля», — и в глаза не смотрит. «Да пошел ты», — говорю. «Зассал, да?», — говорю. Подписал — и вышел. Да хер с ней, с этой работой...

Через пару часов Андрей, Эдик-Ленин и я сидели на перевернутой лодке на диком пляже Северодвинска и пили водку. Между нами на перевернутом днище находились и наши сотоварищи — пластиковые стаканчики и разорванная упаковка с нарезкой.

Был час отлива. Вдали темнело море, солнце тускло освещало дюны, сосны и красную звезду чьей-то героической могилы, расположенной прямо на пляже.

— А я бы хотел, чтоб меня похоронили у моря, — сказал я, — в песке. Для трупа это, наверно, нехорошо, и яма размывается, зато красиво: могила на берегу моря.

— В порядке все будет с гробом, — сказал Эдик. — Как с этой лодкой. Она уже несколько лет здесь. От влаги гниет, конечно. Но и просолилась. Крепнет, однако. Вот такая, блин, диалектика... — он погладил по корявой древесине.

Лодка мудро улыбалась каждой трещиной и щелью.

— Да хер с ним со всем! — сказал Андрюха. — Наливай!

— Не хочешь Любе позвонить? — спросил я. — Да хер с ней с Любой... А ты? — У меня же мобильник свистнули. Забыл? — Надо заблокировать, — сказал Эдик рассудительно. — Надо, — сказал я. — Спасибо тебе, Серега! — сказал Андрей, — Я думал: только осенью Катю увижу. А получается: на днях! Уволили, Серега, из-за тебя уволили, не переживай, брат.  Зато я свободен теперь! Свободен, понятно вам? Я к дочке теперь в Гатчину поеду! Я ж не дурак: пока работа была, денег подкопил. Приеду, дом сниму, в школу учителем пойду. Глядишь, свою Катю учить буду...

Тем вечером я уезжал. Брусничный закат тянулся над болотами.

Проводником в вагоне был пьянчуга-старик, который путешествовал с черным отъевшимся котом. На остановках у поезда толпились белые тощие собаки. С платформы я увидел кота, который выглядывал в окно. Собаки глядели снизу вверх и жалко тявкали, словно бы кота прося о помощи.

Кот смотрел на них сквозь стекло, чуть раздуваясь.

Я ехал в Москву и знал: завтра Северодвинск покидает мой друг.

При мне он купил билет до Питера, откуда отправится в Гатчину.

К оглавлению

Революция в Азии

Яникогда до этого не видел революции. Можно всю жизнь прожить и никогда не увидеть революции.

Время шло, я медленно, но верно расправлялся... Снова меня печатали разные газеты и журналы. С оглядкой, но все охотнее... Вышла книга. Издательство заключило договор на следующую. Стали водиться деньги.

Когда в новостях сказали, что в Киргизии — беспорядки и стрельба, я сразу позвонил Севе. Он был передовым европейцем. Хипстером.

Он числился сотрудником на культурном Интернет-сайте, куда писал статейку раз в месяц. Остальное время, потеряв счет часам, тонул в теплой мгле клуба, гонял чаи и щурился на единственный источник света — монитор ноутбука с лентой твиттера.

Он всегда носил с собой громоздкий фотоаппарат. Непременно заряженный черно-белой пленкой. Снимки выходили инвалидными — размытыми по краям. Сева считал, что это красиво и необычно. Снимал он, как правило, вверх: небо, ветви, стены и крыши.

Расслабленная жизнь не мешала ему ездить в Азию. Он уже был в Киргизии и Узбекистане, гостил там подолгу, знал нравы. И знал, где остановиться. Поэтому, когда в Киргизии случилась буча, я ему позвонил:

— Полетели в Киргизию, Сева!

— Полетели в Киргизию... — ответил он скромно.

Сева не был трусом. Если бы ему предложили отправиться в полет на Марс, он без сомнений и нервов ответил бы согласием. С неохотой закрыл бы ноутбук, повесил на шею допотопный фотоаппарат, зевнул и побрел к космическому кораблю. Бесстрашный и вялый, он, в сущности, был просто очень спокойным.

А мне Киргизия с ее революцией была нужна как последнее подтверждение тому, что я еще нужен в этой жизни. Я решил в третий раз испытать судьбу. Но летел умиротворенный, почему-то точно зная: нужен — не убьют — вернусь.

И конечно, мне ужасно хотелось посмотреть: как это бывает, когда победила революция.

Сева был упакован в широченную пеструю рубаху, узкие джинсы и безразмерные кеды. На лоб свисала длинная русая челка.

— Ты в таком виде туда собрался? — спросил я.

— А что? — он смотрел недоуменно. — Там такие же люди.

— А где фотик?

Он кивнул на оранжевую матерчатую сумку, перекинутую через локоть.

Самолет садился сквозь темноту. Долго катил, подскакивая на неровном поле, ни огонька, и наконец встал.

В аэропорту люди в военных френчах всматривались зорко. Узкие глаза хранили лед целесообразности, движения были резки и скупы.

От аэропорта мы поехали на таксисте к Бишкеку, где знакомые Севы уже подготовили для нас квартиру.

Дорога была в ямах. Старая «волга» с треском подскакивала, вокруг стелились туманные рассветные поля.

— Тан, — сказал Сева, — Тан — по-киргизски рассвет.

Водитель обернулся:

— Мы с русскими дружим, мы без русских — как без своих ушей.

— Вы так гоните, — сказал я. — гаишников не боитесь?

— Теперь они пусть боятся. У нас менты спрятались. Слышали, что с главным ментом сделали? В Таласе это было. Он прятался в яме выгребной. Его поймали, били, в месиво превратили. Дважды уронили со второго этажа.

Мы въехали в город, проступающий советскими слоновьими зданиями из сиреневатой мглы.

Солнце роняло первый огненный луч. Здравствуй, потерянная окраина Империи!

В утреннем свете из окна машины я читал проплывающие уличные вывески. Парикмахерская «Аэлита». Бар-кафе «Ретро-метро». Магазин «Мясо и хлеб». На русском языке.

— Все! Все у нас по-русски говорят! — угадал мои мысли водитель. — Куда денешься. Конгантиев — знаешь, чо еще получил?

— Кто?

— Ну, мент наш главный. Ему в задницу дубинку воткнули. Милицейскую. Тагдыр...

— Что? — Судьба, — меланхолично перевел Сева. Киргизская тагдыр — вторая революция случилась через пять лет после первой. Под солнцем мы стояли с Севой возле белого здания правительства с выбитыми стеклами. Дом выгорел по седьмой этаж. Одно окно было особенным: длинная копоть вверх по стене, очевидно, высоко выбивалось пламя.

На каменной тумбе парень в кожанке размахивал огромным тяжким красным флагом и, задыхаясь, надсадно орал. «Это наш дом, — перевел Сева, — отдайте молодежи. Это будет наш дворец!»

Вокруг колыхалась толпа, человек двести. Парень спрыгнул. Гортанный голос молитвы включился над людьми, и они присели на корточки поминать убитых.

Фотографии убитых были приклеены на черной ограде. Почти все молодежь. Встретились и русские лица. Здесь же — листовки. Рукописное стихотворение памяти друга: «Пули летели, как огненные метели... Ну почему, ну почему эти метели появились в твоем теле?»

Среди народа был разбит бледно-серый шатер. Я сел, как и все, на корточки и заглянул. Девушка, плохо различимая, сидела в войлочном полумраке.

— Здесь теперь я... — сказала она приглушенно и словно извиняясь. — Ты откуда, из Оша?

— Неа, из Москвы.

Молитва кончилась, девушка вылезла. Она была миниатюрна, в яркой кофте, с большим ртом, лодочки узких глаз. Аяне было девятнадцать лет. Приехала из города Ош.

«Аяна в Киргизии, Ама в Чечне, Аня в России», — подумал я.

Цветки на земле, сказала Аяна, обозначают вчерашние тела павших. «Погляди на ворота!». Ворота белого дома были авангардно изогнуты. «Это от взрыва гранаты». Изувеченные ворота прикрывала фанера с классической картиной маслом — горы, голубое небо, гордая фигура на коне.

— Красиво! — Сева сфотографировал ворота.

Первые, кто вбежал в ворота, упали от пуль.

— Вот здесь — показала Аяна, — весь день вчера лежал глаз старика. Тело отдельно, глаз отдельно.

Она указала на пышную головку багровой розы, отделенную от стебля:

— Где цветок положили, глаз был. Когда под пулями бежали, через глаз перепрыгивали. Когда победили и плясали, глаз берегли. Так он и лежал, как это... ну... уикзат...

— Святыня, — перевел Сева. — Ты давно приехала?

Аяна часто захлопала ресницами, признак искренности:

— Вчера после штурма. У меня братья тут воевали, домой уехали, отдыхать. Жесть была! Народ со всей страны. Допекли нас. Поборы достали. На каждого барана нужно паспорт покупать. Страну разворовали. Народ ментов и погнал. Тогда снайперы стрелять стали. Они со всех высоких домов стреляли. А люди поняли, что их убивают, разозлились и стали как пьяные. Снайперов вытаскивали и резали глотки. И вперед бежали, а не назад. Взяли белый дом, парламент, телек... Пацан по телеку фото жены Бакиева показал, перевернул и говорит: «Сучка!». Все сами! Вождей не было... И потом думали, что с властью делать... Ну, отдали нашей оппозиции... А она уже лажает, эта новая власть. Почему Бакиеву дали убежать? А снайперы были не киргизы. Говорят, чеченцы. Или славяне. — Она осеклась, тревожно осмотрела меня и моего друга. — Вы не чеченцы?

— Давайте я вас сфотографирую, — вызывался Сева.

Аяна тотчас забыла тревогу. Встали на фоне искореженных ворот. Я обнял ее за плечики.

— Вы журналисты? — подступил тонкий юноша с курчавой головой.

— Дай сфотографировать, — окрикнул его Сева негромко.

Юноша встал перед объективом, заслоняя нас. Заговорил ломким голосом обвинителя:

— Я дунганин. Мы — китайцы, но мусульмане. Запишите, пожалуйста. Дун-га-не. Сейчас нельзя ссорить народы. Дунгане — хорошие. Уйгуры — хорошие. Узбеки не плохие. Узбеков уже жгут. Жгут живыми.

— Сен емнеден коркосун? — спросила Аяна надменно.

— Чего ты боишься? — перевел Сева для меня.

Странный вопрос, подумал я, а дунганин не успел ответить, потому что в этот момент над толпой взлетел мегафонный клекот.

— Нас обманули! — орал узкоглазый парень по-русски, а знаменосец размахивал рядом все тем же тяжелым знаменем. — Хотят война? Война получат! Пойдем на телек! Они отпустили Бакиева! Смерть Бакиеву! Привязать к дереву! Закидать камнями! — Он сделал паузу, и в мегафон слышно было: глотает слюну. — Бакиев!

— Олсун! — взорвалась толпа. — Бакиев! — Олсун! — Смерть Бакиеву, — сказала Аяна. — Пусть умрет, — уточнил Сева.

— Куда? — не понял я.

— На телек... — Аяна засмеялась заманчиво.

Я взял ее за руку, в минуту толпа сделалась колонной. Качнувшись, тронулась, и вот уже мы шли с толпой в ее гудящей гуще.

Толпа перекрыла проспект. Всюду белели островерхие шляпы. По краям улицы жались горожане. Но кто-то, подскочив, вливался. На почтительном расстоянии позади держались машины.

«Мы с народом!» — белые буквы на витрине магазина. Удар камнем. Еще один влетевший камень. Стекло выпало со звоном. К магазину бросилась часть толпы, человек тридцать.

— Грабить будут, — сказала Аяна, у нее увлажнилась ручка.

Сжал крепче. Мы перешли на бег. — Всех нас убьют. Всех перебьют, всех, — зазвучало монотонное справа. Женщина изможденного вида вышагивала стремительно и широко. Нудная речь странно сочеталась с быстрой ходьбой.

— Ты откуда такой русский? Твоих здесь нет... Гляди, нет твоих. Все попрятались... Боятся. А ты что, смелый, да?

— Не пугай его, — ревниво оборвала Аяна.

Женщина покосилась на меня, держа голову прямо:

— Всех постреляют.... К телеку дойдем, разобьем зеркало, и будут стрелять... Пулями в головы... Мне двадцать пять, у меня трое детей, на рынке работаю, денег нет... Заперла детей, сюда пришла... Меня убьют, другие по трупам пойдут... Сейчас и тебя убьют, и меня убьют... Зеркало разобьем, и нас всех расстреляют... А я хочу... Хочу в голову пулю...

Мы бегом свернули за угол, и, завидев нас, врассыпную бросились люди.

— О! Русские побежали! — оживилась кликуша.

Через пять минут толпа, разросшаяся за время движения, заполнила сквер перед телецентром. Не было ни милиции, ни охраны. Толпа давила на стеклянные двери, и впрямь зеркальные, и казалось, навстречу нахлынула такая же толпа. Вопль о смерти для Бакиева стоял в полуденном воздухе и отражался: стекло дрожало и звенело.

— Поджечь надо!

Я обернулся на крик. Увидел множество растерянных от ярости лиц... Севино лицо было спокойно, он держал камеру над головой, направив в солнечное небо.

Еще через пять минут вышел молодой киргиз в сером костюме и розовом кривом галстуке. Бледный, едва уловимо ироничный. Спросил: «Кто главный?».

— В глаза не смотрит, — сказала кликуша. — Выколоть надо.

— Как будет «глаза»? — спросил я. — Коёздры, — сказала Аяна. Еще через десять минут вынесли камеру.

Толпа отступила, гудя. Нашлись ораторы: тот, что со знаменем и тот, что с мегафоном. Очистилась площадка, парни произнесли речи по очереди, пространно и сбивчиво, смущаясь и злясь, в протянутый желтый фирменный микрофон. Снято.

— Когда покажут? — пронзительно воскликнул тот, что с флагом.

— Вечером в новостях.

— Врешь! — грозно сказала женщинакликуша и вышла к микрофону. — Дай я скажу. Скоро всех убьют. В головы. Ночью трех женщин застрелили на автовокзале. Ночь наступит, ночью холодно будет, пули полетят...

Революционный прогноз погоды.

— Йок. — Аяна отрицательно покрутила головой, как подросший ребенок, уже не верящий в бабу-ягу.

«Йок» — по-киргизски «нет».

Выстрел. Один, другой. Над головами. Толпа заволновалась, закипела, люди побежали в стороны. Последнее, что я увидел: падает телевизионщик с розовым галстуком. Схватившись за голову, на бок. От страха? Или пуля попала? Дальше я тоже бежал, увлекаемый общим бегом.

На окраине сквера мы снова встретились с Аяной и Севой. Выстрелы прекратились.

— Кто стрелял? — спросил я.

— Кто хотел, тот и стрелял! — сказала Аяна весело.

— Надо проявить пленку, — сказал Сева. — Кажется, я сфотографировал снайпера.

— Все равно фоторобот не составишь, — ответил я, — Получится настроенческий снимок. Пейзаж и нечто.

На перекрестке девушка в белоснежной блузе управляла машинами. Она заменяла низложенное ГАИ. Она наслаждалась красотой своих жестов. Она сверкала, как мороженое. Смуглое лицо над белой тканью выглядело шоколадным.

— Понравилась? — Аяна отвесила мне шутливый подзатыльник.

Мы отправились гулять по парламенту. Меня с Севой провела Аяна, сказав волшебные слова охраннику, камуфляжному детине. Таких же детин в камуфляже внутри парламента было полчище. Они заменили собой депутатов. Камуфлированная молодежь сидела в кабинетах. Слышался стук молотков, чинили двери, снятые с петель. В коридорах вертикально стояли скатанные зачем-то ковры.

— А где зал заседаний?

Провели. Зал был перевернут вверх дном, над президиумом висел на сопле телевизор.

— Я правительство брал, — сообщил мне в ухо щербатый молодец и хитро улыбнулся, стальной зуб. — Показать? Только никому.

Отвел в сторону. Озираясь воровато, как бы не засекли, принялся листать картинки в мобильнике.

— Охрана Бакиева. Видал, как нас любят! — он восторженно тыкал пальцем.

— И чего они? — я всматривался в фигурки дисплея.

— Оказались не мужики, — сказал таинственно и погасил изображение.

Вождь революции Роза сидела в министерстве обороны. По дороге к Розе нам попались сожженные учреждения: прокуратура, налоговая. В глубине последнего строения еще струился дым и тлел пожар.

Мы подошли к железной решетке-двери, за которой стоял солдат. У решетки ждали несколько ходоков: мужик в черных очках, круглая старуха, старик в глубоких морщинах.

— К Розе, — сказал я.

Подбежал верткий распорядитель, спросил, кто мы.

— Журналисты. Исчез. — И вы тоже к Розе? — окликнул я старика. — Что я с бабой буду говорить! — Он скривился, и притопнул ногой. — Я к министру по земле. Мне земля нужна...

За решеткой возник долговязый симпатичный человек с ослепительной, не сходящей с вытянутого лица, улыбкой.

— Ба! Да вы — Шаргунов? Решетка заскрежетала, и мы попали во двор. — А я Эдиль. Начальник аппарата нового правительства. Сегодня из эмиграции вернулся.

Он провел нас на второй этаж. Мы сели в фойе у дверей в кабинет Розы. На стене висели портреты прежних военных министров, последний — пустота в рамке, сегодня утром вчерашний наполнитель пустоты был арестован.

Наконец меня ввели к Розе. Открытое лицо, красный пиджак, очки. Проста в общении, но это сомнамбулическая простота, снотворное обаяние. Я жевал изюм, Роза клонилась над чашкой.

— Поспать времени нет. Вот чай крепкий заварили. Чтоб не спала. Но если начну заговариваться или засну — не огорчайтесь... — Дверь, скрипнув, пропустила в щель чей-то нос. Роза повысила голос: — Эй! Чай гостю принесете или нет? Дует? — спросила она. — В спину дует?

— Вы ждали революцию?

— Я не думала, что так все случится. Революция сама ворвалась, как ветер, одних унесла, нас подняла... Дует, правда?

Роза выбралась из-за стола, подошла к окну, захлопнула, плавно вернулась на место.

— Верхи не могли, а низы не хотели, как сказал Ленин. Нами правили буржуины. Если обманем — народ с нас спросит сурово. Я все время встречаюсь с людьми. Выхожу к ним.

— Бакиев олсун? Чай все не несли. — Бакиев олсун. — Роза сделала глоток. —

Этого требуют люди. Но я отпустила его из страны, чтобы остановить бойню.

— Я слышал про погромы. Она что-то ответила. — Кондитер? — не понял я. — Бандиттер.

— И сколько вы можете не спать? Двое суток? Трое? Откуда силы?

— Я йог.

Принесли мне чай. Я отпил чуть-чуть и встал. На минутку в кабинет к вождю Киргизии зашли Сева и Аяна. Мой друг сделал фотографии.

— Ой, какой аппарат странный! — насторожилась Роза. — Это у вас не бомба?

— Товарищ Роза, убейте Бакиева! — воспользовалась аудиенцией Аяна.

Мы шли обедать.

— У вас не видно девушек в платках, хотя вы мусульмане, — задумчиво сказал Сева за обедом. — В соседних республиках — платки, на Кавказе — платки, даже в Казани все иначе. У вас женщины уж очень свободные.

Я ел шурпу, он — манты, Аяна заказала мороженое и турецкий кофе.

— Мы не такие, как другие, — она затянулась сигареткой.

— Киргизка — баба особая. В рот не берет, а тело целует, — скороговоркой выдал Сева.

— Ой, откуда ты знаешь? — Аяна приняла его слова как должное. Мелко захихикала, закрыла лицо волнистыми волосами.

— А я жил в Киргизии. Вы чудные. — А как будет «любовь»? — спросил я. — Махабат, — выдохнули они одновременно. — Мохнатое слово, — сказал я. — Сладкое.

Словно шмель впился в цветок под солнцем жарким...

Аяна смотрела на меня сквозь волосы, залившие личико. Глаза ее горели прельстительным огнем.

Мы вышли на улицу. У стены сидела большая, будто чугунная, старуха, ладонь ковшом, вытянутая рука неподвижна.

— Русская? — наклонился я. Засипела: — Ага, милый. Восемьдесят лет, есть нечего.

Хочу удавиться. Сунул деньги. Скомкала, спрятала и вдруг подмигнула бодро: — Русские не сдаются. — Хотите наших талоончу? — смешливо осведомилась Аяна. Хотим разбойников. Таксист повез нас из города. Такси (как и все другое) ужасно дешево в сравнении с Москвой. И даже в сравнении с Чечней.

За городской чертой на полях скопились разбойники. Талоончу. Этой ночью они отобрали чужую землю. Земли не хватает в гористых этих краях. Для многих свержение власти — повод заграбастать драгоценные рассыпчатые комья.

Мы ехали узкой проселочной дорогой. Слева и справа на полях бродили и сидели талоончу в темном. Торчали из рыхлых сочных почв пластмассовые баклажки на клинышках — были уже поделены на квадраты захваченные территории.

— Дай, попробую, — попросил я Севу.

Вышел из машины, наставил громоздкий аппарат, щелкнул.

Заметили. Взвизгнув десятком глоток, с раскатистым гиком на меня бежал отряд. Они размахивали железными палками. Почему-то я не чувствовал испуга. В их вопле и беге было что-то праздничное. Приближались счастливые физиономии, белели оскалы, обдавало жаром ликования.

Я сел в машину, мы поехали. Тюк! — в бампер ударил камень. Водитель матерился. Аяне все еще было смешно.

Завтра они начнут резать и стрелять. Войдут в город и станут уничтожать всех встречных.

Близилось завтра, когда полетят в мир вести о здешних погромах и новых мертвых. Пока наступили сумерки. Мы брели по Бишкеку, и сливались с теменью настенные лозунги.

«Бакиев — кот». («Кёт — это попа», — деликатно перевела Аяна.)

«Инвалиды против мародеров». О как!

Выстрелы. Бух, бух! Где? Бух! В квартале от нас? Мы продолжали брести.

Зашли в клуб, играющий неоновым огнем. Тут была забита стрелка с подружкой Аяны, тоже из Оша, сегодня приехавшей в Бишкек. Ее звали Малика. Она оказалась покрупнее Аяны, груди поувесистей, желтое платье, театрально намалеванные губы.

— На юге губы красят, на севере глаза, — просветила Малика, попивая белое вино.

У бара на насесте восседал обширный киргиз в синем спортивном костюме, пил, пьянел, размахивал ручищами:

— Мы в «Адидас» пришли, короче. Продавщица такая, короче, вы не ломайте ничо, короче. Одевайте чо вам нравится, короче. Мы свою старую одежду прямо там оставили. Горой положили.

Мальчишка-бармен был весь завистливое внимание.

— А давайте в горы ломанемся, — предложила Малика.

В углу над баром мигало революционное телевидение. На экране — фотографии.

— Их убил Бакиев. Вот тварь, — убежденно сказала Малика. — Блин, чо-то скучно, народу мало, все стремаются зажигать. В горах прикольно. — Она толкнула локтем Аяну: — Скажи!

Мы вышли и столкнулись с уличной процессией. Молодые ребята, впереди — вожак с палкой. В его движениях волевая злоба. Неоновая вывеска высветила его стеклянный взор. И тут я понял: это не палка, а длинный винчестер. Он ступал в клуб, и следом — вся компания.

— Фу-у, зомби, — осудила Малика. Девчонки прыснули смехом. За домами, совсем близко, громыхнул выстрел. Бух! Тишина. Снова выстрел. Такси везло нас через центр, проехали белый дом. Свечи у ограды. Копошились люди — на корточках вокруг шатра.

Ночью мы вышли в горах. Здесь располагалась здравница с жизнью, застывшей в 85-м году. Трафаретные объявления. «Тов. отдыхающие!» «Киргизская ССР». Мы прошли в бассейн, тусклое освещение, густой пар, ключевая горячая вода. На кафельных стенах — облупившиеся разбухшие сгнившие картины советского здоровья.

Кроме нас, никого. Бассейн был велик, и мы парочками поплыли в разные его концы. Аяна запрокинула голову. Умильное зрелище: закрытые узкие глаза. Раскосые веки...

Я гладил ее мокрую голову. Вода качала нас, туда-сюда, туда-сюда, все сильнее, и превращалась в кипяток.

— Поедем завтра в Нарын, — бормотала девушка.

— А? Давай. — Ты хочешь в Ош? — В вошь? С тобою хоть в блоху... Потом мы стояли на воздухе, Бишкек был где-то под нами, горы темнели везде. Близко были звезды, обильные. Аяна прижималась и мелко-мелко целовала меня в шею и выше по лицу до виска, словно повторяя губами звездный рисунок.

Мне казалось, что я один-одинешенек и что могу сейчас читать будущее.

Через час, например, я буду на волоске от смерти и все же спасусь, а однажды не спасусь.

Я читал будущее без сожалений и интереса, как будто все, что могло, уже состоялось.

Как будто я не ничтожный смертный, а зеленоватая звезда над горами.

Машина просигналила. Вздрогнул. Мы сели в такси и поехали с гор. Навстречу заре и погромам.

К оглавлению

Воскресенки

Ачто значит, если фотоаппарат пишет: «Memory card error»? Понятно: я еще молод. Да или нет? Ну согласитесь со мной: еще молод.

И все же, оглядываясь назад, перебирая картинки жизни, уже думаю: где-то была ошибка. Я хочу разгадать план, задание своей жизни.

Где ошибка? Или все было честно и правильно и картинки со временем сложатся? Порывисто было, горячо, но так, как и нужно. Давний детский контраст — попович среди пионеров — был правильным. И моя внезапная тоска по советскому среди налетевшего пьяного времени — правильной была. И поход был верным в литературу, в «Новый мир» с рассказами, а не в журналистику телевизионную. И женитьба правильная на строптивой и бешеной Ане — потому что по велению страсти и потому что яркая девица подарила мне яркоглазого сына. И уход в политику, в метель, на улицы, под флаги, к злым и брошенным сверстникам — правильный уход. И проигрыш был обидным, но все же таким драгоценным, до сих пор радость приливает к сердцу, что не сломался, не сломался, нет, не сломался. И военные путешествия... И одиночество. И этот мой альбом с невидимыми фотографиями важен кому-то невидимому.

Я живу у метро «Молодежная» — снимаю однокомнатную квартиру в длинном блочном доме, обставленном десятком таких же домов. Моя работа — писать. Пишу во множестве мест. На выходные забираю сына, и мы гуляем. Он ночует у меня с субботы на воскресенье. Мы ходим в парк, в цирк, иногда в церковь.

Ваня тянется к церкви больше, чем я в его возрасте. Там он кроток и зачарован.

Житейские опыты меня не ожесточили. Но я стал недоверчив. Я мало доверяю людям. Доверяю только самым бескорыстным из них — читателям. Мои новые товарищи — читатели. И читательницы. Те, кому нужны от меня написанные слова. Хотя читатели тоже иногда остывают.

«Кто ближний мой?» — повторив этот евангельский вопрос, я сам себе и отвечаю: «Самый дальний». Кто дальше — тот ближе. Хочется верить первым встречным, которым ничего от меня вообще не надо. Все мне кажется, что простой и случайный человек может что-то очень важное открыть. Все время кажется: вот-вот подует ветер, перелистнет страницу — и откроется новый разворот — ошеломит яркостью кадров. Наверное, это говорят во мне остатки юности.

Зато я откуда-то точно знаю, не сомневаюсь даже, что впереди обязательно будет сильная любовь.

Под конец я расскажу вам про последнего крестьянина. Я с ним познакомился благодаря Димону.

Димон моих лет, он мой читатель из Дзержинска, крепко пьет, делает дела. То ли бандит, то ли бизнесмен, всего вернее — то и другое.

Прочитал одну мою книгу, потом другую, написал письмо, выпили в его заезд в Москву, и на следующий день я поддался уговору — повез меня показать дорогую его сердцу деревню.

Стояло пышное лето, и вместе с летом стояла деревня Воскресенки в одной из центральных русских областей. Там на своем джипе наездами и бывает Димон. Он навещает домик, где когда-то жила его бабушка. Под конец дней впала в блаженство и, сидя у скучного окна, за которым — косой спуск к реке, колеблется вода, темнеет лес на другом берегу, спрашивала негромко: «Какая это станция?» — и, чуть помедлив, с достоинством: «А какая следующая?»

Я стоял на крыльце, думая: вот ты в деревне, а ведь из деревни твой отец, и бабушка, и дед, и прадед, и прабабка, и прапра... Цела ли твоя родовая вятская деревня? Или тайга сомкнулась над ней? В деревне ты должен искать ответ. Здесь тебе станет ясно: как дальше жить. Ну? Что ты чувствуешь?

Я ничего не чувствовал, кроме укусов подлых слепней.

Деревня была почти пустая, осталось несколько старух. Об одной из них я прочитал на столбе возле магазина и запомнил слово в слово: «Ушла из дома и не вернулась Егорова Зоя Порфирьевна, 88 лет». Из дома — это значит: из покосившейся избы. Не вернулась — значит, закружилась голова или подвернулась нога, упала старуха где-нибудь и пропала: в яме или среди леса.

Летом людей больше — дачники, объяснил Димон. Но связь с внешним миром затруднительна: только на машине.

На следующее утро рано, затоварившись в магазине водкой, консервами, двумя банками пива и одним мороженым, мы подкатили к кладбищу.

На деревенском кладбище и встретился мне последний крестьянин.

Сначала увидели трактор, который полз по кладбищенской околице и тащил на прицепе груду бревен.

Мы сидели на гнилой скамейке возле первой могилы, жужжали пчелы, играли бабочки, с камня смотрели из овальных с золотыми ободками яиц сказочные дед и бабка, которым не хватало курочки-рябы.

Димон вскочил.

— Володя! Вовчик! Милый! — замахал руками в сторону слепого от солнца лобового стекла трактора.

Трактор встал, не переставая трястись и дымить, из кабины выпорхнул мужичонка с морщинистым радостным лицом.

— Здравствуй, дядя Володя, — уже более почтительно сказал Дима, когда мужичок подошел. — Налить?

Мужичок крепко пожал нам руки — ладонь шершава от мозолей.

— Я до двенадцати не пью, — хитро мазнул выцветшим голубым глазком. — Как этот... Бисмарк... — задымил папироской и затрясся в смеховом кашле, сразу став похож на трактор, дымно подрагивающий на отдалении. — Да и на работе я. Вишь, барам таскаю.

— Чего за бары? — спросил я. — Да городские, дачу строят. — Тогда днем заезжай, — сказал Дима. —

Угостим. Слушай, покажи Сереге кладбище. — Это можно, это недолго... — Мужик обнял меня за плечо, притянул голову к себе, и прошипел: — Здесь детишки мои все... Я ж экскурсию могу водить. Часто здесь бываю. С закрытыми глазами всех тебе назову... Мы углублялись в заросли кладбища, крепенькие надгробия сменяли ветхие, чем дальше, тем запущеннее было, тем победнее высился бурьян, тем звонче и обильнее роились насекомые.

Мы шли, и мой проводник листал передо мной альбом мертвецов.

«Вон — как я, тракторист. Дерево упало и раздавило», — показывал на строгое, сжатое в кулак лицо. «А вон — утопленник, Гришка, дядя. Батя мой, раны заели, воевал, мать, труженица, Царствие ей Небесное. Это баба Фрося, добрая, всех нас терпела, дедок мой Игнатий Кузьмич, заводной... Ну, клоун! Сам шил, флаг украл на майские и из него трусы себе соорудил... Выпьет, выбежит на дорогу в одних трусах красных и пляшет...»

Он снова схватил меня за плечо, уже с пугающей звериной силой, и длинные ногти вонзились сквозь рубашку: «Там, погляди...» В нелепом танце мы ввалились на самый дальний боковой край кладбища. «Вот они, сынки, любуйсь!» Среди травы странно и дико смотрелись два холмика, все в траве, но покошенной, невысокой. Он отпустил хватку, отшатнулся и кулаком вмазал себе в лицо, утирая глаз.

— Вася и Леша. Васе двенадцать было, инфекция... Лешке три — воспаление легких...

— А врачи?

— Не приехала скорая. Далеко сказали ехать.

— А кресты поставить? — Да что кресты... — Ну, фотографии-то где? — Нет у меня ихних фотографий. У меня и своей нету. Так что помирать нам рановато. Пришли фотографа — пускай отхреначит. Тогда и в землю можно. Правильно я говорю? Да кому они нужны фотографии твои? Цветы растут в поле, иду — и сынков вспоминаю. Трава растет, как будто их волосы. Раз в неделю кошу тут, чтоб не заросли. Будет наше время — сделаем все, как надо.

— А мать их где?

— Повесилась. Пьяница была. Ушла, бросила меня с детьми, снюхалась с такой же пьянью и в райцентре повесилась. У меня и брат повесился. И старший сын. Он, правда, не здесь, под Рязанью.

— Вы один получается? — Ну. Ты сам женатый? — Расстались. — Чего так?

— А... — Дети есть? — Сын. — Беречь надо. — Дел у тебя много, дядя Володь? — Баню топлю по воскресеньям. Огороды трактором рыхлю, — забубнил он смущенно. — Я подводник был, военный человек. На лодке полмира оплыл. Но это когда было... После на хозяйстве здесь — торф копали. Много нас было, здоровые, работящие. И старики заняты были: раньше у нас коровы, овцы паслись. Школа, клуб, санаторий. А через лес узкоколейка лежала. Многие наши, деревенские, в городе работали — затемно в лесу сядешь, вагончик тронется, поутру на месте. Потом, как пошла ерундень, поезда ходить перестали. Мы даже на сход выходили, мол, поезда верните, пошумели сами с собой, а потом глядим: одичала узкоколейка, мы сами и растащили ее. Теперь, если в лес пойдешь, блестит кое-где. Как змеи. Это железки остались, немного, но есть.

— Ну а так в целом, как живешь-то ты, а? — спросил я вдруг с какой-то безотчетной надеждой.

— Летом мне хорошо — городских полно, можно копеечку перехватить. Зимой беда. Зимой волки воют. Больше их год от года, на Новый год один повадился... В огороды забегал, наглый. Я его грохнул, двустволка у меня, а иначе б передушил бы он наших бабок... — Дядя Володя просиял от своей шуточки, морщины на миг разгладились, и он снова закурил. — Тут у дачницы мальчонка хороший. На моего Васечку похож и зовут тоже Вася. Все грозы боится, ну я его отучаю. Бух-бух, говорю, это я — дядя гром! Мать его загорает, разляжется, а мы так играем... Ладно, пойдем. Еще пахать надо.

Мужик на шаг впереди шел со мной из бурьяна к выходу, к железным воротам кладбища, когда-то голубеньким, а теперь рыжим с пятиконечной ржавой звездой. Сгорбленный. Чуть прихрамывая. Обернулся.

— А ты надолго? — спросил, сощурившись испытующе, синий огонь в глазах.

— Нет.

— А-а-а... Мне помощник нужен. Скотину б завести. Я на тракторе, ты с козами. Бабы ехать сюда не хотят. Была буренка, заколотил ее. Кто бы помог — я бы разогнулся... А так — одно огорчение... Но и деться-то некуда. Как с подводной лодки! Нихт капитулирен! Мощь и сила!

Правильно я говорю? Я Димке советую: переезжай к нам, семью перевози, и заживем полюдски...

— Как жить-то? — спросил я. — Жить-то как, а? Ну серьезно...

Володя раскрыл в улыбке рот, где не было половины зубов:

— Мышцу качай! Отжимайся. Бегай. Приседай. Я вот со своим хозяйством качаюсь — там вскопаю, здесь выкошу, и сердце радуется!

— И это все? — Это для начала! Последний крестьянин деревни Воскресенки отвернулся и пошел к кладбищенскому выходу.

К оглавлению

 
 

 

Жанр:

Рекомендовать